Зигмунт Милошевский - Доля правды

— Да, конечно, но все же сомневаюсь, что наши дела можно сравнивать. Там — пьяная резня, здесь — изощренная работа.

— Пьяная резня? Не смешите меня. Подогнали два автобуса, причем один — для отвода глаз. Обработали двоюродную сестру, чтобы выманить их из костела. Прихватили распятие и булавку, чтоб пустить кровь для клятвы, приготовили колбасу и деньги — за молчание. Подумали об алиби. Сойда готовился к этому недели, если не месяцы, с того самого момента, когда на свадьбе прозвучало обвинение в краже колбасы. Мне кажется, есть деревни, где такая месть готовится годами, где она переходит из поколения в поколение.

Его охватило беспокойство. С какой еще стати? Потому что Шотт вспомнил о переходящей из поколения в поколение ненависти? У него тоже была эта теория, поэтому он и велел Мышинскому порыться в архивах. Но его охватило беспокойство, а обычно оно появлялось, когда он что-то проглядел, а не когда его теория находила подтверждение. Что, если и впрямь зрембинское дело имело нечто общее со стилизованным убийством супругов Будник? В зрембинском еще более чудовищным, чем само убийство, стал заговор молчания. Страшный, необъяснимый. Заговор, раскрытай Шоттом.

— Как появилась идея разоблачения в зале суда? — спросил он старого прокурора. — И почему все так долго тянулось?

— Эти люди уже привыкли к постоянным допросам в милиции и прокуратуре, заученно повторяли свои версии, и никакие угрозы не приносили результатов. Их можно было допрашивать до скончания века, но следствие и без того затягивалось, надо было писать обвинительный акт, все сроки уже миновали. Это был риск — идти на судебное заседание, имея на руках лишь косвенные улики, — но мы рассчитывали, что в суде появятся несокрушимые доказательства. Мы долго обсуждали с капитаном, имеет ли смысл все поставить на одну карту.

— Ну и удалось.

— Да, суд стал для них чем-то новым, и мы с судьей начали на них давить. Слушание было тайным, чтоб родственнички оставались в неведении и потом не подправляли версий. Вначале обвиняемые отпирались, свидетели тоже, некоторые вообще стали отказываться от прежних показаний, сделанных во время предварительного следствия.

— И?

— Что действует на простой народ лучше всего? Наглядность, картинка. Мы уже знали, кто из свидетелей самый тупой. Этот человек частенько не мог ответить на простые вопросы, путался. При этом он производил на других из ряда вон плохое впечатление, возбуждая вполне естественную брезгливость. Его-то мы в зале и прижали. Он стал так путаться в показаниях, что довел судью до белого каления, и тот велел его арестовать. Как только люди увидели, что их земляка выводят в наручниках, сразу же обмякли. Они боялись Сойды, но сидеть в каталажке из-за него ни у кого не было охоты. Потом в наручниках вывели еще одного. И еще одного. А потом заговорил первый, второй.

— Насколько я помню, все получили большие сроки?

— Восемнадцать человек за дачу ложных показаний отсидело по нескольку лет.

Убийство. Смерть беременной женщины. Лжесвидетельство.

Шацкий почувствовал сухость во рту. Неслучайно ведь это повторялось как рефрен — убийство, смерть беременной, лжесвидетельство. Но скажите на милость, какая связь между делом тридцатилетней давности и нынешними убийствами? Что у них общего? Те же самые места. Такая же преднамеренность. Та же семья прокуроров.

И тут, и там присутствует костел — там месса, здесь холст в соборе. А что, если тот же мотив — годами накапливаемая ненависть? Или заговор молчания? Этого он не знал, у него не было никаких доказательств, но интуиция подсказала: надо без всякой огласки попросить Мышинского прояснить прошлое всех тех людей, которые теоретически были на стороне Шацкого, с которыми он вместе работал над этим делом.

А вдруг это случайность, вдруг эти преступления только внешне похожи друг на друга? Возможно, это лишь знак, что он в своих рассуждениях должен идти по следам Шотта? Что было у Шотта и чего у него нет? Что позволило тому раскрыть поланецкое преступление? Ответ крутился на кончике языка и хоть прятался в чаще нейронов, играя с ним в кошки-мышки, — но он там был.

— Боже мой, папа, ты снова об этих Сойдах! — в помещении материализовалась Соберай, автоматически поправила отцу подушки. — Если б ты понимал, что означают эти цифры, — она показала на монитор, — столько бы не разговаривал.

Она взглянула на Шацкого.

— Идем. Я нашла парня, который все знает о наших подземельях. Защитил о них кандидатскую в Горно-металлургической академии. Нам повезло, он как раз гостит у родственников в Сандомеже. Встречаемся возле духовной семинарии, там, говорит, есть какой-то вход. Давай, давай, поворачивайся, — и она начала выгонять его из палаты как непослушного ребенка. Однако Шацкий обошел ее и приблизился к старику Шотту.

— Спасибо, — проговорил он и пожал прокурорскую руку. Ладонь старца даже не дрогнула, взгляд стал еще более затуманенным и отсутствующим, с лица исчезла хитроватая улыбка. Шацкий погладил ладонь человека, одного из немногих в Польше, кто присутствовал при исполнении смертной казни. Он должен прийти сюда еще раз и спросить, что Шотт тогда чувствовал. Верит ли в такое наказание? Верит ли в преступления, которых нельзя простить?

Выходя, он коснулся рукой старой прокурорской униформы.

— Прекрасную мантию унаследуешь, — заметил он Соберай.

— Она ее не получит, — прошептал старик. Шацкий скорее догадался, что он сказал, нежели услышал.

— Почему? — спросил он, подходя к кровати. Стоя в дверях и теряя терпение, Соберай красноречиво вращала глазами.

— Потому что она не понимает.

— Чего не понимает?

Старый прокурор сделал знак рукой, и молодой склонился над ним, почти приложив ухо к губам умирающего.

— Она слишком добра. Не понимает, что все вокруг лгут.

Припарковались возле Опатовских ворот. Сандомежская Высшая духовная семинария находилась прямо напротив, среди барочных строений монастырского ансамбля, в прошлом занимаемого бенедиктинками. Вот, к сожалению, и все, что Шацкий знал об этом месте. Он так и не удосужился наведаться сюда, хотя ему неоднократно рекомендовали в обязательном порядке посетить костел Святого Михаила. Видимо, потому, что не любил барокко, или потому, что расположенный вне старых крепостных стен, да еще на шумной улице, костел казался ему малопривлекательным.

Возле монастырских ворот он заприметил Вильчура. Рядом стоял красавчик-блондин — вылитый молодой Пол Ньюман с рюкзаком на плече. Шацкий вздрогнул: блондин кого-то ему напоминал. Не только актера — кого-то из близко знакомых.

— Прокурор Теодор Шацкий, — представил его Вильчур, едва они с Соберай перебежали дорогу.