Павел Шестаков - Остановка

Невольно я вспомнил люстру, сверкавшую под потолком магазина. Мы тогда почему-то больше люстрой любовались. А то, что на прилавках — икра там, крабы, колбасы, которые по двести граммов взвешивались, — это как должное воспринималось. Да, было время, когда магазин выглядел богаче, чем дом его директора. Теперь в основном наоборот…

— Значит, вы на учительницу не жаловались? — переспросил я, отмечая, что Мариночка и тогда уже умела ценить главное, а не на люстры пялиться.

— Нет. Доставалось мальчикам. Но я переживала, конечно. Ведь у нас уже тогда был этот… то, что называют «треугольник». Сначала дружба, как водится, а, потом я вышла за Бориса. Вы спросите, почему?

Я не собирался спрашивать, ей самой хотелось говорить.

— Борис был в беде. Я не могла нанести ему удар. Понимаете? Думала, что выполняю долг. На самом деле пожалела. А жалость всегда подводит, верно?

— Не думаю.

— Во всяком случае, пользы не приносит.

— Простите. Беда была серьезной?

— Как посмотреть… Ему казалась серьезной. Его отчислили из сборной по баскетболу.

Я подумал — наверно, все-таки беда. Что мы знаем о таких, это о чемпионах только и слышно.

— Для него это была беда. Отец, правда, смотрел спокойнее. Он говорил: «Парень, всю жизнь с мячом не попрыгаешь». А я решила — это проверка на прочность. И бросилась спасать. Но это не значит, конечно, что я не любила Бориса. А потом Толя родился.

— И треугольник распался?

— Треугольник? Саня повел себя хорошо. У него-то характер был истинно спортивный, хоть он спортом и не занимался. Сказал, проигравший должен уйти.

Конечно, не моя особа вызвала этот поток воспоминаний и признаний. Это в ней копилось и требовало выхода, а я подвернулся только. И хотя я не любитель полупьяных откровенностей, кое-что не могло меня не заинтересовать.

— Черновол уехал?

— Уехал. Поступил в институт, потом стал работать в другом городе. Но он приезжал, приезжал…

— К вам?

— Они же с Борисом дружили.

Сказано было просто, но насколько искренне, я не понял, — пьяные отнюдь не всегда простодушны, и я остался в недоумении, знает ли Ирина, что друг их дома, и не только дома, преступник? Но этого вопроса я касаться был не вправе. Я же о мальчике… И о Марине.

— Чем же они с Борисом учительнице не угодили?

— А… С Борисом свела счеты, не забыла.

«Значит, не зря мне мстительность, в ее голосе послышалась!»

— Вот он в институт и не попал, с характеристикой… Ну а Сашу так просто не возьмешь.

Так странно шел наш разговор, очень странно. Ирина то охотно говорила, то останавливалась, начинала о себе, даже о чем я и не спрашивал, и вдруг снова к одному возвращалась: зачем мне Толя. Хотя что же тут удивительного? О ком ей больше думать!

— Вы все-таки скажите, Толя вам зачем?

— Да ведь пояснил я. Ну, если хотите, мне ошибку исправить хотелось. Хотелось быть полезным по возможности.

— А как же следователь?

— Я же говорил…

— Да, помню. Не посылал он вас.

— Нет, конечно, я обыкновенное частное лицо.

— И мальчик вам нравится?

На этот раз она не сказала иронично — симпатичен.

— Иначе я бы не пришел.

— Спасибо.

Это прозвучало трезво и искренне.

— Думаете, у него легкая жизнь была? А сейчас еще хуже. Он же отца любил.

Ирина подчеркнула — отца, и получилось, хуже от того, что любил отца, а не ее.

— А отец что? Он все уходил и уходил… — И пояснила свои слова неожиданным примером. — Видели наш двор? При папе тут такой порядок был… А Бориса это не интересовало. Кроме гаража. Остальное нет. Он уходил. Фигурально. Сам здесь, а ушел. Вы понимаете?

— От вас?

Ирина кивнула охотно.

— От меня. Но зачем я вам это говорю? Из-за Толи. Толя его любил. И Борис его. Но уходил. От меня, вы сказали? И от меня. Но больше от жизни. А мальчишка все чувствовал. А теперь и мать убийца, — добавила она. — Что ему делать? А вы со своим следствием.

— Я не имею отношения к следствию.

— Знаю, знаю. Как Толя его смерть пережил…

— Что значит уходил от жизни?

— Равнодушен. И все. И за собой не уследил.

— Как же это случилось?

Мы снова вернулись к прошлому, но уже на новом витке и ее доверительности, и моей заинтересованности.

— В гараже. Он не выключил мотор… и заснул за рулем. Да, у него была странная привычка. Сидеть за рулем в гараже. Включит мотор и сидит.

«Действительно, странно. Зачем сидеть за рулем неподвижной машины с включенным мотором? Да еще — привычка. То есть не один раз…»

— Он очень любил машину. Вообще машины. Так и сидел. Говорил, я слушаю машину. Положит голову на руль и сидит. Что-то воображал, наверно. Куда-то ехал… Что я могла сделать? Нельзя же запретить человеку сидеть в собственной машине?

Ирина допила рюмку и повторила:

— Что я могла сделать? Он очень грубым был, если ему мешали. И потом, ведь всегда под этим…

Она протянула палец и постучала ногтем по стеклу бутылки.

— Он пил?

— Ну, не нужно так, не нужно. Эти указы… читала, знаем. Магазины закрыли. А очереди стоят. Все алкаши?

Ирина посмотрела с вызовом.

— Осуждаете? И я осуждала. Ох как осуждала. А теперь — нет. Я только осуждала, а мальчишка мучился. А вы со своим Онегиным… Еще вина желудок просит. У кого желудок просит, а у кого душа.

— Еще бокалов жажда просит, — поправил я автоматически.

— Какая разница, пусть жажда. Все равно не душа.

«Когда я уйду, она допьет бутылку», — подумал я, а уходить уже следовало, иначе разговор мог втянуться в слишком «задушевное» русло.

— Пора мне… А это, — я, как и она, постучал пальцем по бутылке, — это не советую. Отдохните лучше.

Лицо Ирины исказилось гримасой.

— Это?.. Да что тут осталось? Говорить не о чем. А отдых… Какой мне отдых? Да и боюсь я.

— Чего?

— А если Саня придет?

— Саня?

— Ну да… «Однако напилась!»

— Но ведь он погиб. Утонул.

Ирина недоверчиво посмотрела на дверь, будто там уже стоял утонувший Черновол.

Я и сам обернулся невольно.

Разумеется, в дверях никого не было.

— Вот видите, — сказала она, — и вы посмотрели.

— Перестаньте! — разозлился я. — Вы слишком много пьете. С того света не приходят.

— Вы так думаете?

— Да, представьте себе!

— Вы… атеист?

— Ну, знаете!

— Никто ничего не знает.

Мне не по себе стало. В таком нервно-психическом состоянии ее еще в секту какую-нибудь затянут.

— Поверьте, вам нужно отдохнуть.

— А если придет?

— Зачем? Зачем?

— Должок получить, — сказала она, усмехнувшись.

«Считает себя виноватой в его гибели и боится» — так я понял слова Ирины, но об этом решил не говорить.

— Там деньги не нужны.

— Вы уверены? Это бы хорошо. Но с меня что возьмешь?.. Ха-ха.

— Послушайте! У вас нервы расстроены… и пьете. Не нужно пить. У вас же сын. Вы сами говорили, он мучился.