Елена Басманова - Тайна древнего саркофага

– А если буквы – инициалы скульптора, каменотеса? – спросила Мура. – Как вы считаете?

– Не знаю, – безучастно отозвался совсем заскучавший доктор, – если ваше предположение верно, то имени мастера нам не узнать. Он его специально засекретил, оставив только буквы. Для разгадки, по-видимому, вам следует отправиться в Грецию. А Грегоровиус пишет что-нибудь о саркофаге Гомера?

– Ничего не пишет, – с сожалением вздохнула Мура, – да и могила Гомера считается утраченной. Поэтому та надпись – помните, на Псалтыри? – мне и кажется такой интересной и таинственной.

– Да уж, – согласился доктор, – прямо скажем, Псалтырь – место неподходящее для такой надписи. – Он хлопнул себя по лбу. – Погодите, как же так? Если могила утрачена, то утрачен и саркофаг? Или он сохранился?

– Вот это-то и вызывает вопросы. Почему саркофаг Гомера? Где он? Возможно, именно «ТСД» – ключ к разгадке. Мне кажется, что надпись на Псалтыри сделана не случайно. – Глаза у Муры оживленно горели. – Возможно, ответ знал князь и знает его невеста. Не князь застрелился. Почему? Из-за того, что невеста не ответила ему вовремя? А почему он послал своей невесте такую дешевенькую Псалтырь? Кто невеста князя Салтыкова и где ее найти? В поселке бы знали о предстоящей свадьбе!

– Возможно, девушка незнатна и небогата, и они скрывались от его родных. – Клим Кириллович ответом на последний вопрос попытался прервать бурный поток Муриной фантазии. – Нам не известно, князь или кто-нибудь другой послал девушке Псалтырь.

– Мне кажется, Псалтырь принадлежала князю. Следовало бы переговорить с попиком, которого вы встретили. Но я знаю всех наших священнослужителей. Среди них нет ни одного невзрачного. Даже дьякон представительный. Хорошо бы переговорить с соседями, быть может кто-нибудь и знает невесту князя.

– Мария Николаевна, – забеспокоился доктор, – в сложившейся ситуации не стоит привлекать к себе лишнее внимание расспросами. Пусть история с Псалтырью останется нашей тайной. Потерпите, многое прояснится, когда нас с Николаем Николаевичем пригласят к следователю. Увы! – вздохнул доктор. – Неприятного визита не избежать.

– А что, если таинственные слова никак не связаны с Гомером? – неожиданно предположила Мура.

– Не связаны? Что вы имеете в виду?

– А что, если они написаны намеренно, для отвода глаз?

– Чтобы направить на ложный след? – Доктор чувствовал, что увязает в Муриных догадках.

– Да, доктор, да! – воскликнула воодушевленно Мура, но тут же спохватилась, огляделась по сторонам и продолжила значительно тише:

– А что, если буквы означают – Типография Социал-Демократов? Или Тайный Склад Динамита?

– В саркофаге? – Во взгляде Клима Кирилловича читалась озабоченность состоянием ее психики.

Ничего удивительного, думал изнуренный беседой доктор, человеческая психика – очень хрупка и вдобавок еще мало изучена. Как действуют на нее такие события, которые произошли полгода назад, во время святочных праздников, превратившихся в сущий ад? Как действуют на психическое здоровье известия о загадочных самоубийствах и неожиданное появление из моря рычащего водяного чучела? Надо бы успокоить девушку. Надо бы убрать первопричину волнений. А первопричина – Псалтырь, которую он неосмотрительно взялся передать, скорее всего, мифической невесте. Мура права, Псалтырь слишком дешевенькая для княжеского подарка. Дорогую вещь они не отдали бы Глаше, а попытались бы разыскать хозяйку сразу.

– Вот что, Мария Николаевна, – сказал он как можно мягче, – я думаю, нам надо вновь хорошенько рассмотреть Псалтырь. Вдруг там есть и другие слова, не замеченные нами? Возможно, там написано что-нибудь симпатическими чернилами? Как мы не догадались проверить это сразу?

– Хорошая мысль, – подхватила Мура, – я так и знала, что услышу от вас дельный совет. Они встали со скамейки.

– А что, если Псалтырь просто сжечь или выбросить? – спросил осторожно доктор. – И забыли бы мы обо всех тайнах, как о страшном сне. Отдыхали бы себе в удовольствие.

– Нет, милый Клим Кириллович, сначала мы ее изучим, а потом решим, – возразила Мура.

Она продолжала идти рядом с доктором по дорожке, огибающей дом и ведущей к вожделенному флигелю.

– Я сейчас же спрошу ее у Глаши, – сказала Мура – Подождите.

Она прошла по траве к открытому окну, выходящему на боковую сторону фасада, – к окну маленькой Глашиной комнатки. Окно было раскрыто, и легкая белая занавесочка чуть трепетала.

Мура привстала на цыпочки, ухватившись руками за оконную раму.

– Глаша, Глаша, – позвала она, – вы не спите?

– Нет, не сплю, барышня. – За отведенной занавесочкой показалось встревоженное лицо горничной.

– Глаша, дайте мне Псалтырь, ну, ту, которую я вам подарила намедни.

– Не могу, барышня, она же вместе со всеми книгами потравлена и лежит под рогожей.

– Возьмите ее оттуда, – нетерпеливо попросила Мура, – она мне очень нужна.

– Хорошо, барышня, сейчас схожу.

Она скрылась за занавеской, а Мура повернулась к ожидающему ее на дорожке доктору и заметила его украдкие взгляды в сторону флигеля, где можно избавиться от таинственных разговоров. Она сделала доктору знак рукой – попросив подождать еще немного.

Как можно спать после обеда? Она, Мура, совсем не хотела погружаться в сон, тем более что от послеобеденного сна вечером всегда почему-то плохое настроение.

– Барышня, барышня, – послышался из окна приглушенный голос горничной, – я посмотрела под рогожей – там нет Псалтыри.

– Куда же она девалась? – спросила похолодевшая Мура.

– Исчезла.

К вечеру зарядил дождь – сразу же похолодало и пришлось прикрыть окна на веранде и в комнатах. Небо заволокло серой пеленой, и никто не мог сказать, как долго будет литься певучая вода, стремящаяся напоить то, что укоренилось в бедной северной почве: травы и цветы, кустарники и деревья. В воздухе, пронизанном потоками влаги, в тысячу раз явственнее ощущалось молодое зеленое дыхание окружающего мира. Кроны сосен и чешуйчатое золото их стволов, заросли вереска и цветущей черники – все благоухало прохладной острой свежестью.

Необычно тревожащий запах источала и потемневшая земля. По дорожкам дачного участка змеились мутные ручейки; розовые булыжники, составляющие бордюр клумб, веерообразно рассеивали падающие потоки. С крыши веранды свисала прозрачная бахрома.

Летний дождливый вечер на даче грустен, как старинная народная песня. Именно ее после обеда и пыталась наигрывать на фортепьяно Брунгильда: «...не шей ты мне, матушка, красный сарафан, не входи, родимая, попусту в изъян...» – слова песни звучали в сознании всех, кто сидел на веранде и прислушивался к шуму дождя в паузах между музыкальными пассажами. Делать было решительно нечего – даже книгу не взять в руки – ведь все они, пересыпанные отравой, лежали под рогожей в углу, возле профессорского чулана. Никому не приходило в голову послушать граммофон.