Камилла Лэкберг - Укрощение

Он первым пришел на место. Мороз забирался под одежду, и Ханссон пожалел, что не надел еще один свитер. Однако он сказал Терезе, что снова отправляется на встречу в общину, и не хотел возбуждать в ней подозрений, надевая на себя кучу теплой одежды.

В нетерпении он спустился на мостки. Они неподвижно лежали у него под ногами, прочно вмерзшие в лед. Взглянув на часы, Лассе раздраженно наморщил лоб. Затем он дошел до конца, облокотился на перила лестницы и взглянул вниз. Сумасшедшие моржи, должно быть, побывали тут совсем недавно, потому что на воде в полынье еще не начала образовываться корка льда. Мужчина поежился, представив, какая температура воды должна быть сейчас в полынье.

Услышав шаги на мостках, Ханссон обернулся.

— Опаздываешь, — проговорил он, демонстративно указывая на часы. — Давай деньги, и пошли отсюда. Я не хочу, чтобы меня тут увидели, и к тому же я вот-вот околею от холода.

Он протянул руку, ощущая, как ожидания переполняют его. Господь был милостив, когда нашел для него такое решение. И он презирал грешника, стоящего перед ним, с пылом, от которого у него раскраснелись щеки.

Но внезапно чувство изменилось — презрение сменилось удивлением. А затем Лассе сковал леденящий страх.

Мысли о книге не оставляли ее. Когда Патрик сказал, что ему надо работать, Эрика испытала раздражение, поскольку планировала нанести еще один визит в тюрьму. Но затем она прислушалась к доводам разума. Само собой, ее мужу пришлось поехать в участок, хотя сегодня суббота. Расследование дела об исчезновении Виктории вошло в новую интенсивную фазу, и писательница знала, что супруг не остановится, пока преступление не будет раскрыто.

К счастью, Анна согласилась прийти и посидеть с детьми, так что теперь Эрика снова сидела в комнате для свиданий в исправительном учреждении. Она не знала, с чего начать разговор, но молчание, похоже, не смущало Лайлу. Та сидела и задумчиво смотрела в окно.

— На днях я была в твоем бывшем доме, — произнесла наконец Фальк. Она наблюдала за Ковальской, чтобы увидеть, какую реакцию вызовут ее слова, но холодные голубые глаза ее собеседницы ничего не выражали. — Мне следовало пойти туда раньше, но я, наверное, подсознательно избегала этого.

— Это всего лишь дом, — ответила Лайла, пожав плечами. Ее лицо и фигура излучали равнодушие, и Эрике захотелось податься вперед и хорошенько встряхнуть ее. Ведь она жила в этом доме и допускала, чтобы ее ребенка приковывали на цепь и запирали, как зверя, в темном подвале! Как она могла равнодушно относиться к такой жестокости, каким бы ужасам ни подвергал ее Владек?

— Как часто он тебя избивал? — спросила писательница, стараясь сохранить спокойствие.

Заключенная наморщила лоб:

— Кто?

— Владек, — сказала Эрика, недоумевая, зачем Лайла разыгрывает из себя дурочку. Она же видела медицинскую карточку из Уддеваллы, читала о ее травмах.

— Судить легко, — проговорила Ковальская, глядя в стол. — Но Владек не был злым человеком.

— Как ты можешь это говорить после всего, что он делал с Луизой и с тобой?

Несмотря на все знания о психологии жертвы, Фальк все же не могла понять, как Лайла может по-прежнему защищать своего мужа. Ведь она в конце концов убила его — из самозащиты или из мести за то насилие, которому подвергались она сама и дети.

— Ты помогала ему сажать на цепь Луизу? Он заставлял тебя это делать? Поэтому ты молчишь — чувствуешь себя соучастницей? — Эрика стала давить на заключенную, как никогда не делала прежде. Возможно, позавчерашняя встреча с Нетти и ее отчаяние из-за пропавшей дочери теперь придавали писательнице злости. Ненормально так равнодушно относиться к нечеловеческим страданиям своего ребенка!

Не в силах сдержать свой порыв, Фальк открыла сумку, которую всегда носила с собой, и достала папку с фотографиями:

— Посмотри! Ты забыла, как все это выглядело, когда полиция пришла к вам в дом? Ну так посмотри еще раз!

Эрика через стол придвинула к Лайле фотографию — и та неохотно взглянула на нее. Тогда посетительница подвинула ей еще одну:

— И вот. Вот подвал, как он выглядел в тот день. Видишь цепь и миски с едой и водой? Ее держали взаперти, как зверя! А это был маленький ребенок, твоя дочь, которую ты позволила Владеку запереть в темный подвал. Я понимаю, что ты убила его — я бы тоже так поступила, если бы кто-то обращался так с моими детьми. Так почему ты защищаешь его?

Она остановилась и перевела дух. Сердце отчаянно билось в груди, и Фальк заметила, что надзирательница, стоявшая снаружи, внимательно следит за ней через стеклянное окошко в двери. Эрика понизила голос:

— Прости, Лайла. Я… я не хотела. Просто что-то в этом доме сводит меня с ума.

— Я слыхала, что его называют «Домом ужасов», — проговорила Ковальская и придвинула ей фотографии. — Очень подходящее название. Это и был «Дом ужасов». Но не в том смысле, в каком думают все.

Она поднялась и постучала в дверь, чтобы ее увели.

Писательница осталась одна за столом, мысленно проклиная себя. Теперь Лайла наверняка не захочет с ней больше разговаривать, и ей не удастся закончить книгу…

И что хотела сказать Ковальская своими последними словами? Что было не так, как думали все? Сердито бормоча себе под нос, женщина собрала фотографии и сложила их обратно в папку.

Ее мрачные размышления прервала рука, легшая ей на плечо:

— Пошли, я вам что-то покажу.

Это была надзирательница, стоявшая за дверью во время свидания.

— Что? — переспросила Эрика, вставая.

— Увидите. Это в комнате Лайлы.

— Разве она не туда пошла?

— Нет, она вышла в прогулочный двор. Она обычно идет прогуляться, когда выходит из себя. Там она наверняка пробудет какое-то время, но поторопитесь, вдруг я ошибаюсь.

Фальк исподволь прочла бейдж на рубашке женщины: «Тина». Она последовала за надзирательницей с любопытством: ей впервые предстояло увидеть комнату, где Лайла проводит большую часть времени.

В конце коридора Тина открыла дверь, и Эрика вошла. До этого момента она понятия не имела, как выглядят жилища заключенных, — и, наверное, слишком много смотрела американских боевиков, потому что ожидала увидеть пустую камеру, обитую матрацами. Но комната оказалась уютной и обжитой. Аккуратно застеленная кровать, ночной столик с будильником, маленький розовый слоник рядом с ним, еще один столик с телевизором… На маленьком окне, расположенном высоко под потолком, однако впускающем в комнату немало света, висели желтые занавески.

— Лайла думает, что мы ничего не знаем, — проговорила Тина, подходя к кровати и опускаясь на колени.

— А разве можно так делать? — спросила писательница, встревоженно глядя на дверь. Она сама не понимала, чего больше боится — что появится сама Ковальская или какой-нибудь начальник, который сочтет, что ее права нарушаются.