Вячеслав Барковский - Русский транзит 2

Юрьев отрицательно покачал головой.

— Они его в качестве коровы держали: у него деньги. Счастливчик, сделай что-нибудь, ведь он сейчас умрет!

Петенька склонился над Самсоновым, взяв его за руку и подвигая капельницу. Коля вдруг открыл глаза, слабо улыбнулся и снова закрыл их.

— Не надо, Счастливчик, ты же знаешь — бесполезно… Дай уйти…

Близоруко щурясь, Счастливчик попытался разглядеть Колю Самсонова; кто-то незнакомый, с окровавленной шеей, смертельно бледный и призрачный, из которого бесшумной рекой уходила жизнь, плыл у него перед глазами.

— Коля, кто тебя так? — Счастливчик осторожно положил руку ему на плечо.

Николай Алексеевич улыбнулся с закрытыми глазами.

Счастливчик обернулся к Юрьеву, в глазах его стояли слезы.

— Толя, а я ведь не верил ему… Коле Самсонову не верил.

— Ладно, Счастливчик, пойдем… Вот, возьми, еще можно на работе носить, но в Стокгольм за своей премией придется ехать в других. — Юрьев протянул Петеньке его изломанные «велосипеды» и повернулся к выходу.

— Юрьев, подойди, — едва слышно прошептал Николай Алексеевич.

Лицо его уже начинало приобретать синеватый оттенок.

Юрьев подошел к операционному столу и склонился к изголовью Николая Алексеевича, чтобы услышать его последние слова.

— Ты стал сильным, — после длительной паузы с усилием выдавил из груди Коля, — а я, видишь, деньги, дело прокля…

Дальше Юрьев не расслышал: Коля вдруг судорожно вытянулся, и что-то внутри него навсегда оборвалось.

Курчавая с проседью голова с теперь уже последней улыбкой раскрывшихся губ успокоилась на мраморном ложе.

— Что он говорил?

— Попрощался… Нам здесь больше делать нечего, — сказал Юрьев и направился к выходу.

В дверном проеме стоял Марсель: он держал за волосы Максима, приставив к горлу подростка скальпель.

— Пропустите меня к нему! Он мне должен сказать, — закричал он, горя полоумными глазами, — или я перережу ублюдку горло!

Дежурная сестра тайком досматривала свои незаконные сны на рабочем месте. Что делать, девушка только вчера вернулась с Черноморского побережья и была снаружи еще совсем шоколадная, а внутри — почти восторженная, так что работа, в частности, эти противные ночные дежурства со звонками, обрывающими чудесные сновидения на самом сладостном месте (за мгновение до!), утомительными уколами в дряблые задницы, кислородными подушками и «утками», еще не вошла ей в кровь, плоть и память, до полной глухоты отмытую в теплых лазурных водах от таких неэстетичных картин человеческих страданий.

Хорошо сегодня, в первое после отпуска дежурство, у нее было не так много работы.

Правда, один на отделении умер: какой то чердачно-подвальный подросток без родителей и дома.

Как ей повезло, что вместе с ней дежурил сегодня Леонид Михайлович — самый симпатичный и обходительный врач больницы! Без него ей бы пришлось самой возиться со «жмуриком» — это в первое-то дежурство, после бархатных южных вечеров в объятиях того восхитительного коммерсанта из номера люкс?! Бррр!

Головка медсестры покоилась на новой сумочке (подарок коммерсанта!), в которой лежала только что начатая книжка какого-то американца «Мертвец возвращается в полночь».

— Что за гадость вы читаете, Ляля! — сказал ей перед началом дежурства Леонид Михайлович, заглянув в название криминального чтива.

— А что надо, Леонид Михайлович?

— Возьмите, милочка, Достоевского. «Игрока», например…

— Достоевского я в школе проходила, а мне бы про любовь.

— Тогда «Темные аллеи» Бунина. Я вам принесу.

Очень интересный мужчина, ласковый и сильный, настоящий лев…

Хорошо, что санитары и труп увезли, и в палате прибрали… Бррр, заниматься «жмуриком», когда в уголках рта еще сохранился вкус шампанского? Нет уж, на этот раз увольте! Как там, в книжке? «Ровно без пяти двенадцать дверь в спальню мирно посапывающих Роджеров отворилась: на пороге стоял умерщвленный ими три месяца назад племянник булочника. Землистые губы его на фиолетовом с зеленоватыми пятнами лице медленно расползались, образуя подобие зловещей улыбки. Это была улыбка мертвеца.» Фу, какая гадость! Нет, лучше уж буду читать теперь про любовь-как его там? — Бунина… А? Что? Ну что еще?!

Кто-то теребил медсестру за рукав халата. С явным неудовольствием оторвав влажную щеку от ласковой кожи лайковой сумочки, она распахнула глаза: перед ней, бессильно оперевшись о стол своей прозрачной с голубыми прожилками рукой, стоял мертвец в чернильного цвета пижаме, тот самый, которого сегодня ночью санитары отвезли в морг.

— А-а!!! — пронзительно завизжала Ляля, поднимая на ноги весь контингент с персоналом на трех ближайших этажах, щелкой смятенного сознания выстрелив в потолок последней на сегодня мыслью: «Уж лучше бы сразу читала Бунина!»

Юрьев опустил ружье и посторонился. Счастливчик встал рядом с Юрьевым. Огромная пушка Марселя лежала у него в кармане, но он не шевелился, боясь, что этот скоропостижно утративший человеческие чувства под воздействием сверхдозы наркоман может в любой Момент зарезать подростка.

С застывшей на стеклянном лице улыбкой, дико озираясь по сторонам, Марсель, локтем сжимая Максиму шею, протащил его к столу, на котором лежало бездыханное тело. Прикрываясь подростком, к горлу которого был приставлен скальпель, уже до крови оцарапавший кожу, Марсель, скосив неестественно сверкающий глаз на стол, прошипел покойнику:

— Это мои деньги. Я, и только я их заработал. Я выстрадал их и так обильно полил их кровью. Отдайте мне мое… Зачем вы смеетесь? Что? Да мне плевать на то, что вы обо мне думаете. Где мои деньги, или я перережу вам глотку!

Платок, которым Счастливчик перевязал раненую руку Марселя, сполз на запятье, обнажая изуродованную ладонь и пальцы, на которых кое-где клочьями висела кожа. Юрьев уже где-то видел эту окровавленную руку: да-да, только здесь она была немного поменьше… И он вспомнил эти пальцы и эту ладонь:

«Медведь, оборотень, тот самый».

С мольбой в глазах он в отчаянье посмотрел на Марселя, словно прося того развеять свою чудовищную догадку и то страшное видение вдруг ставшего реальностью сна. И Марсель сам медленно перевел взгляд своих безумных, стеклянно отражающих «операционную» глаз на Юрьева. Раздувая крылья своего тонкого носа, Марсель вдруг скривил губы и улыбнулся, улыбнулся той самой дьявольской улыбочкой из ночного кошмара. И Юрьев понял, чье лицо было у комедианта в ватнике, изображающего из себя слепца…

— Оставь его. Он умер, — исподлобья глядя на Марселя, сказал Юрьев. Стрелять или не стрелять — такой вопрос для него уже не стоял. Теперь он был готов в любое мгновенье выстрелить.

— Умер? Не-ет, такие люди не умирают. Это невозможно. Николай Алексеевич, ведь вы мне скажете, где мои деньги? А-а, так вы решили со мной поиграть! Хотите, чтобы я повалялся у вас в ножках или потявкал на цирлах? — Марсель вдруг со всего размаха вогнал скальпель в горло Николаю Алексеевичу, с интересом заглядывая в его по-прежнему улыбающееся лицо. — Не прячьтесь от меня, не выйдет. Я же знаю, что вы с моими деньгами там, за этой вашей улыбочкой.