Вячеслав Барковский - Русский транзит 2

И Юрьев сразу вспомнил о сыне.

— Так что с ним? Живой? — спросил он Максима.

— Живее всех живых! Правда, спит так, что пушками не разбудишь!

— Где он?

— На третьем этаже, в туалете. Я его туда отволок, а сам — на его место под простыню, с пушкой. Пусть, думаю, только откроют!

— Давай туда — крикнул Юрьев и потянул Счастливчика вслед за стремительно исчезнувшими санитарами.

— Ну уж нет, нас не должны здесь видеть, и, значит, та дорога — в погибель. Поэтому в новую жизнь мы войдем узкими вратами, — сказал Петенька. — В «операционной» я видел дверь. Наверняка она ведет к свободе. Разве ты. Юрьев, не видел ее?

— Видел, но ведь там пожар и, как ты сам понимаешь, обезображенные тела. Кроме того, та дверь закрыта.

— Не бойся. Юрьев. Главное — не смотреть по сторонам, а дверь мы откроем. И он показал компании пушку Марселя.

— Ты прав, Петя. Ведь если мы пойдем по туннелю, то неизвестно еще, выйдем ли на свет Божий.

— Идите за мной. Только прикройте лица пиджаками и задержите дыхание. напутствовал их Петенька.

Когда, прикрыв головы одеждой, они собирались уже войти в операционную, со стороны туннеля послышались многочисленные голоса и топот: кто-то приближался к мертвецкой.

Петенька решительно вошел в объятую синеватым пламенем операционную.

— Толя, а дверь-то не заперта! — крикнул он идущему сзади Юрьеву.

Игорь отшатнулся от медсестры Ляли, ни с того ни с сего вдруг возопившей дурным голосом уличной торговки пирожками, и, потеряв равновесие, рухнул на пол всеми своими хрустальными на данный момент костями.

Уже из палат воровато выглядывал испуганный контингент, разбуженный криками сестры. Больные, однако, пока не отваживались открыто выйти на бой с нечистой силой; они лишь мужественно проводили рекогносцировку на местности, держа на всякий случай за спиной крепкие тылы из полупарализованных и ненароком заговаривающихся однополчан.

Игорь окончательно проснулся. Ему стало ясно, что он действительно в больнице и что, если иметь в виду руки, ноги и прочие части тела, он — это в самом деле он, только предельно исхудавший и ослабленный, а совсем не чья-то немощная оболочка, случайно подвернувшаяся его душе на пути из варягов во греки.

Игорь не любил больниц, которые лично для него всегда были связаны с утратой каких-нибудь второстепенных органов, например, аппендикса или гланд; это было больно и как-то унизительно.

Поднявшись с пола, он, по-моряцки широко расставляя свои, вдруг ставшие чужими, ноги, щелкая и скрипя суставами, побежал прочь от медсестры — в сторону лестницы, надеясь выскочить из пропахшей карболкой «мышеловки» прежде, чем его схватят за шиворот доктора и что-нибудь отрежут для профилактики.

Как в страшном сне, опасаясь погони и поэтому перепрыгивая через ступеньки с риском в любой момент стать действительным пациентом сего гуманного учреждения, он скатился на первый этаж. Наверху уже все пришло в движение: по этажам бегали люди, хлопали дверями и тревожно кричали: «Пожар!»

«Вот сейчас меня поймают и обвинят в поджоге!» — лихорадочно думал он, пытаясь открыть дверь на улицу, которая оказалась заколоченной. Рядом было разбито окно, но, во-первых, ему не хотелось возиться с рамами, а во-вторых, у него не хватило бы сил взобраться на довольно-таки высокий подоконник.

В этот момент какие-то черные тени стремительно бросились наверх из-за приоткрытой подвальной двери. Игорь, вздрогнув и забыв от страха сделать вдох, посторонился, чтобы дать им дорогу, но одна из теней метнулась к нему. Подросток вскрикнул, инстинктивно загораживая лицо от неминуемого удара, и нападавший, навалившись сверху, смял его тело до хруста в суставах.

— Игорь! — шепнула тень знакомым голосом. — Сынок!

С недоверием вглядываясь в этого пропахшего пепелищем, черного от копоти и абсолютно лысого человека с кровоподтеками на счастливо улыбающемся лице, Игорь пытался узнать своего отца.

— Папа, ты был на охоте? — наконец спросил он Юрьева, заметив в его руке ружье, знакомое еще по зимней охоте.

— На охоте.

— На кабанов ходили? Подстрелил чего-нибудь?

— Бог миловал…

— А что у тебя…

— С головой?

— Да. Попал в аварию?

— Нет. Просто аллергия на кабанов.

— Но почему вы ездили без меня? Мест не хватило?

И тут Игорь с удивлением узнал в одном из «охотников», стоящих рядом, Максима, такого же черного и дымного, как отец. Третьим был дядя Петя Счастливчик, который вообще-то никогда не был охотником.

— Привет, Макс! Тебя тоже приглашали на охоту? — Игорь протянул руку Максиму.

— Нет, я без приглашения. Скорей, по зову сердца, — с усмешкой пожал плечами Максим.

— Ты не знаешь, что это со мной стало? — продолжал, не вдаваясь в подробности, Игорь. — Вчера вечером шестьдесят килограммов от груди жал, а сегодня руки поднять не могу.

— Что? Вчера?!

— Да. А ты что, не помнишь, как сам вес на штанге устанавливал?

— Ну, парень, и силен же ты спать! — заключил Счастливчик, и Максим засмеялся, внезапно осознав, что все кончилось.

— Все на выход! — сказал Счастливчик и, навалившись плечом на входную дверь, выдавил ее на улицу.

— Давай к «лимузину»! Петька, быстрее! Заводи! — стонал Юрьев, боясь свихнуться от счастья и едва удерживая в груди радость, бьющую огромными крыльями и рвущуюся из клетки на волю.

Счастливчик завел свой времен Куликовской битвы «москвичек», смертельно харкающий и мучительно скрипящий, который, хотя бы из уважения к бессмертному отечественному железу, стоило, пожалуй, занести в книгу рекордов Гиннеса и потом с чистой совестью отправить на свалку.

Не обращая на них никакого внимания, на больничном дворе суетились люди в белых халатах и немногочисленный контингент только что продравших глаза больных, забинтованных преимущественно в верхней части и по этой причине — от греха подальше! — покинувших свои прокисшие палаты с тайной уверенностью в том, что если кто-нибудь сегодня и сгорит, то только не они. Люди с усердием искали, где, собственно говоря, этот самый пожар.

— Юрьев, а ты заметил, что тачки-то красной нет во дворе?

— Узрел, Петенька. Уехал наш доктор…

— И второй машины нет — «мерседеса», — сказал Максим.

— «Мерседес» — машина Марселя, но… — начал было Юрьев и замолчал.

— Ладно, доктор уехал, — сказал Счастливчик, — это мы понять можем. Но вот хотел бы я знать, кто уехал в «мерседесе», если его хозяин двадцать минут назад катапультировался на Луну?

— Не нравится мне это, — сказал Максим. А Юрьев, сидя на заднем сидении, только счастливо щурился на солнце, обнимая за плечи сына. Уже отключившись от всего сущего, от плывущих мимо домов с жарко освещенными крышами, от товарищей, радостно и возбужденно переговаривающихся в узком, изъеденном временем салоне, он безнадежно тонул в ласковых волнах безмерного личного счастья.