Вячеслав Барковский - Русский транзит 2

— Я не люблю вас, — сказал Юрьев, — поэтому прошу больше мне не попадаться. Братве, мгновенно протрезвев, выскочила на улицу и, не оглядываясь, наперегонки устремилась вдаль.

— А тебе, тухлый мой соседушко, неделю на сборы и обмен. Через неделю увижу здесь — приведу приговор в исполнение. — Юрьев кивнул на помповик. — И народ мне только скажет спасибо. Веришь?

Валера испуганно закивал головой: Извини, брат, я не знал. Ошибся, исправлюсь… Во! — с угодливой улыбкой он протянул Юрьеву передний зуб результат его удара. — Вылетел, а я уж хотел идти вырывать! Ну, спасибо! — И Валера гаденько захихикал, словно приглашая соседа разделить свою большую радость.

На пороге Юрьев обернулся.

— Неделя. Уяснил?

— Уяснил, уяснил, начальник!

Вернувшись от соседа со словами: «Ничего страшного, у них там шкаф упал!» Юрьев неожиданно наотрез отказался от бутылки вина и закончил обед горячим чаем, невозмутимо его прихлебывая под неотрывными взглядами изумленной Ирины и смеющегося Игоря.

После обеда он засобирался к себе домой, но уже успокоившаяся и повеселевшая Ирина тоном, не терпящим возражений, сказала:

— Юрьев, я тебе уже постелила, тебе надо поспать… И, кроме того, кто в следующий раз там, — Ирина показала рукой на стенку, за которой теперь стояла гробовая тишина, — шкаф уронит?

Юрьев только пожал плечами.

— Юрьев, останься. Игорю нужен отец…

— А тебе нужен муж? — нагловато спросил Юрьев, осовевший от обильной еды.

— У меня уже есть.

— И кто он?

— Дурак, — сказала она, грустно улыбнувшись, и отвернулась к окну, боясь обнаружить слезы.

Юрьев спешил на Московский вокзал. Поезд Крестовского уходил около десяти часов утра.

Юрьев был одет в тщательно отутюженный серый костюм в полоску и новые черные туфли (Ирина настояла). Белоснежная сорочка небрежно подчеркивала красноватый загар его крепкой шеи. Даже легкая желтизна вокруг глаз (последствия синяков) и глубокий порез на щеке не нарушали спокойной законченности лица уверенного в себе человека. В руке он, нес тяжелый сверток.

Петенька стоял у своего вагона.

— В чем дело, Петя? — тревожно спросил Юрьев.

— Контейнеры ушли в неизвестном направлении…

— Как ушли?! Ты что, ничего не сообщил городским властям? Но хотя бы в прокуратуре ты был?

— Везде был. Всем сообщил. Вот, смотри, заметка в «Вечерке».

Юрьев быстро пробежал глазами коротенькую статью, в которой сообщалось, что в Питерском порту находится иностранное судно с опасным для жизни и здоровья соотечественников грузом…

— Все правильно, Петя. Ну и что?

— А то. Вот тебе другая заметка. Опровержение… — И Петя протянул Юрьеву следующий номер «Вечерки», где редакция приносила свои извинения читателям и капитану иностранного судна за ту дезинформацию, которую она преподнесла своим читателям в прошлом номере по вине отдельных недобросовестных сотрудников, которые, к счастью, уже уволены.

— Почему, Петя?

— Я же тебе говорю: груза на судне уже нет. Никаких документов, подтверждающих его существование, тоже нет. Данные о нем на таможне отсутствуют, как будто он испарился или невинной птичкой улетел к месту назначения. Вообще ничего нет. Даже этого. — Петя показал Юрьеву остаток порошка. — В прокуратуре сначала заинтересовались, а потом сказали, что сами как-нибудь позвонят, когда надо будет. На Литейном, четыре, не поверили: мол, не сам ли я этот порошок зловредный сотворил в лаборатории, чтобы прославиться. Будто я сумасшедший какой-то и ради славы бренной храм сжечь могу. В городской администрации вообще не приняли. Чиновники сказали: идите в ГорСЭС, потому что порошки, грызуны и тараканы-это по их части…

— Но в газете-то поверили. Ведь напечатали…

— В то же утро, Толя, когда мы расстались, я проводил домой Максима и пошел по редакциям. Везде с интересом слушали, но печатать отказывались, пока не проверено. В «Вечерке» взялась одна моя хорошая знакомая, пристроила заметку. Теперь она безработная… А я ведь, дурак, думал, что стоит только сообщить им обо всем этом, как сразу же десять тысяч одних только представителей «компетентных» органов…

— Значит, нет груза, Крестовский?

— Значит, нет.

— И искать не будут?

— Не будут. Зачем искать то, чего нет?

— Скоро начнут умирать люди, так, Петя?

— Ну, не скоро, а недели так через две, может, и через три. Так что есть время в Америку смыться.

— Брось, ведь это страшно, Крестовский, это…

— Нет, Юрьев, гораздо страшнее, чем ты думаешь.

— Значит, все зря, Петенька? И эти люди, которые заказали музыку, теперь сыграют нам похоронный марш? — У Юрьева от волнения дрожал голос.

— Пойми, Юрьев, ты и я — мы здесь, по эту сторону, а все они, вместе с их властными полномочиями, их правом пускать или не пускать, давать или не давать, вкупе с этими чудесными докторами Леонидами Михайловичами, продажными Игорями Сергеевичами, сумасшедшими Марселями, крутыми Витями и даже безобидными Николаями Алексеевичами, — по ту. И пусть они меня лучше убьют здесь, по эту сторону, чем я уйду отсюда и перейду к ним. Для них ведь нет ничего святого. Они не верят в человеческую душу, они не верят в Бога и в его Суд, и они ничего не боятся. Юрьев, они все-сумасшедшие. Их нужно остановить. Нет, не то, их нельзя остановить. Их можно только истребить…

— Нет, Петя, ты, ей-Богу, какой-то пожилой ребенок. Но разве это твое дело? Разве ты Бог, чтобы карать их: «Мне отмщение, и аз воздам!»? Оставь ты их, Счастливчик. Ведь мир именно так и устроен. Разве ты не знал, что ложь и насилие в нем побеждают чаще, чем правда?! Уж не хочешь ли ты сказать, что, в мире до вчерашнего дня торжествовала добродетель, а не обыкновенный порок?.. Уймись. Ведь дело тут не в пороках мира, а в тебе, Петенька: у тебя есть способ противостоять им. Ты можешь не принимать их игры, можешь оставаться в стороне и, значит, не мараться. Спаси себя сам, потому что и «ради одного праведника город сей сохранен будет».

— Ты в чем-то прав. Толя… Но они считают меня попкой, дураком на нитке, бараном, который обязан вписаться в их систему, чтобы удобнее было дергать и стричь. Обидно, Юрьев. Я — не дурак на нитке и меня нельзя стричь. Поэтому пусть лучше они попробуют содрать с меня шкуру! И если я не выйду на них, пусть даже в одиночку, то все они, гадко хихикая и с удовольствием потирая ручки, будут во веки веков учить нас, что все продается и все можно купить. Но меня-то им не купить. Ведь нас, Толя, нельзя купить, верно?

— Верно, Счастливчик…

— Прости за пафос, но я готов умереть. Только я знаю, что у них в руках, и, значит, только я могу защитить теперь всех остальных.

— Ладно, Счастливчик, успокойся. Какая муха тебя укусила? Ты просто обиделся, что тебе не поверили. Поверили, уверяю тебя, только правда твоя пришлась им не по зубам, вот они и развели руками. Разве тебе не ясно, что если бы там, на самом верху, только пожелали победить этот беспредел, то все было бы сделано за одну ночь. Просто им так выгодно: они с этого имеют. Они все с этого имеют: и те, кто грабит или убивает, и те, кто охраняет или пресекает. Они — как две стороны одной медали. Единство и борьба противоположностей. Только я переставил бы: борьба и единство противоположностей. Все по науке, дорогой мой Петенька. А мы — мы только заложники в собственной стране, бараны, как они любят выражаться. Мы, Петруша, мясо, которое, когда только им будет нужно, пойдет на стол…