Барбара Майклз - И скоро день

— Я положила его... вместе с Бартом.

— Вы венчались в церкви?

— Мы... Нет. Мы зарегистрировали свои отношения в конторе в Нью-Гемпшире.

По скептически поджатым губам я поняла, что такая регистрация никоим образом не может устроить ее, она считает подобное чуть ли не незаконным.

— Надеюсь, вы хотя бы католичка?

Это было вполне оправданное предположение, если учесть, что Малоуны относятся к старинным ирландским фамилиям. Однако, по моим понятиям, вопрос был несколько неуместен. Поэтому мой ответ прозвучал натянуто:

— Я выросла в лоне Церкви.

Графиня продолжала задумчиво изучать меня. Спустя еще какое-то время она заговорила вновь.

— Мать Бартоломео не была мне сестрой по крови. Она была родной сестрой моего мужа.

В этот момент я почувствовала себя просто отвратительно, боюсь, что не только эмоциональный фактор повлиял на мое самочувствие. Другая вода, другой воздух, молоко на завтрак, может быть, еще что-то... Наверное, я побледнела, как это обычно со мной бывает, поскольку графиня быстро заметила, что мне становится не по себе.

— Думаю, вам лучше присесть.

Я с трудом добралась до кресла.

— Прошу прощения, — едва ворочая языком, пробормотала я. — Я не очень хорошо себя чувствую... Ваш племянник... Тогда почему он всегда говорил мне...

— Он частенько пользовался именем Морандини, хотя, естественно, не мог его носить. Его отец был простым человеком, он работал врачом в Милане. Он не мог понять такого ребенка, каким был Бартоломео. После смерти матери мальчик переехал ко мне. Я вырастила его.

На ее холодном лице не отразилось никаких чувств, голос не смягчился, когда она мне все это рассказывала. У меня никак не укладывалось в голове такое хладнокровие, а может, равнодушие, если учесть, что эта женщина заменила ребенку мать. Насколько я поняла, Барт был ей скорее сыном, чем внуком. Положение, которое он занимал в этом доме и на которое я ни в коем случае не собиралась претендовать, было мне совершенно непонятно; у меня возникали все новые и новые вопросы. Но сейчас я была не в состоянии выяснять все интересующие меня подробности. Мною овладела ужасная слабость. С трудом я поднялась на ноги, надеясь, что мне удастся выбраться из этого негостеприимного дома до того, как я потеряю сознание.

— Благодарю вас, мне очень жаль, что я позволила себе отвлекать вас от ваших дел. До свидания.

Она неожиданно быстро встала и подошла ко мне. Крепко сжав мое плечо, графиня остановила меня.

— Подождите, — повторила она. — Подождите. Гражданская церемония, но ведь... Разве это возможно? Вы явились сюда для того, чтобы... Скажите мне правду. Вы беременны?

Я поняла вопрос, хотя в моем воспаленном мозгу мысли уже начали путаться, а звуки сливаться в непрерывный барабанный бой. Ответ, однако, не требовал от меня особой ясности сознания или пространных объяснений. Надо было произнести всего одно-единственное слово из двух букв, но я не сделала этого. В серых глазах графини отразилось нечто такое, словно неясный образ появился в пыльном Зазеркалье. Однако не поэтому я не сказала ей правды. Я ощутила неосознанную жестокость, исходящую от этой женщины. Если бы я была суеверна... Но я никогда не поддавалась этому чувству.

Спустя несколько минут я лежала в кровати, которая своими размерами напоминала футбольное поле, в комнате, больше всего похожей на великолепный бальный зал. На мне была надета одна из шелковых ночных сорочек графини. Сама же графиня находилась рядом, гладя меня по голове, в то время как я не могла пошевелиться от навалившейся на меня слабости.

Некоторые болезни окутаны своего рода романтизмом — чахотка, например. Практически все лучшие трагические героини были больны чахоткой. Многие из них в конце концов умирали. И наоборот, есть заболевания, в которых присутствует доля комизма. Некоторые люди всегда стараются подшучивать над своими слабостями. Если бы я растянула лодыжку или на меня напала собака, если бы я не могла двигаться или была без сознания, мне бы еще было понятно, почему меня держат в этой роскошной комнате. Но пока она больше напоминала мне тюремную камеру, как в лучших традициях романтических произведений. Ситуация, в которой я оказалась, бесила меня. Даже если бы я действительно страдала от так называемых утренних недомоганий, мое «интересное положение», в которое поверила графиня, позволяло мне это. В моем плохом самочувствии не было ничего романтического, вызывающего или требующего внимания со стороны окружающих. Я была готова к тому, что это может случиться, я знала, чем оно вызвано, и в этом не было ничего забавного. Беспокойство о чувстве собственного достоинства и о соблюдении хороших манер испарилось из моей головы. Мне хотелось, чтобы меня оставили в покое, хотелось лежать в полном одиночестве, чтобы я могла умереть с миром.

Все наконец покинули меня после того, как заставили проглотить несколько кусочков отвратительного вещества, с виду походившего на мел и даже по вкусу напоминавшего его, а может, это и был мел. Однако я не умерла, а всего лишь заснула: когда же проснулась, то почувствовала себя гораздо лучше.

Конечно, комната, в которой я спала, была не бальным залом, но все равно казалась мне огромной, раза в четыре больше гостиной в доме Малоунов. На окнах висели тяжелые портьеры густого зеленого цвета, такого же насыщенного тона были и занавеси в изголовье кровати. Рядом находилась одна-единственная лампа. В комнате было темно, как в полночь, но на полу я заметила тонкий лучик света, по которому определила, что проспала я не так долго.

Получая несказанное удовольствие от того, что все признаки слабости и недомогания исчезли, я продолжала лежать в постели. Затем я поняла всю чудовищность своего поведения. Комната, где я нахожусь, сорочка, которая на мне надета, кровать, в которой я лежу, — все это я получила, сказав неправду. Скорее всего, это была самая лучшая спальня в доме. Графиня вряд ли стала бы разыгрывать из себя доброго самаритянина только потому, что я плохо себя почувствована. Пообщавшись с ней, я поняла, что она не замедлит выставить меня за дверь, если усомнится в причине моего заболевания или решит, что я намеренно мистифицирую ее. Моему поведению не могло быть никаких извинений. Даже сестра Урсула при всей ее доброте не простила бы мне подобную выходку.

Я тяжело вздохнула и громко застонала.

— О Боже!

Тонкий лучик света стал медленно расширяться. Он исходил не от окна, как я предполагала, а тянулся от двери. Робкий голос негромко произнес:

— Ты собираешься умереть?

Это было первое свидетельство того, что в доме имеется кто-то, кому я не безразлична, кого хоть немного интересует мое самочувствие. Конечно, я узнала этот голос.