Родриго Кортес - Садовник

Как всегда, в Себастьяна не влезла даже причитающаяся ему порция. Это было обидно: на кухне его подкармливали далеко не каждый день, а тем временем приближалось лето, а значит, весь его дневной рацион будут составлять одни фрукты.

Поев, слуги вознесли хвалу господу и сеньору Эсперанса и разошлись, а Себастьян, посетив клумбу сеньоры Долорес и с удовлетворением отметив то, как хорошо прижились чудом уцелевшие тогда черенки, и обобрав с листьев пару десятков мелких желтоватых гусениц, вернулся в грот.

Отец так и торчал в бочке ногами вверх. Себастьян подошел, пошарил рукой и подцепил уже остывшее тело за ворот рубахи. Поднатужился, попытался развернуть отца головой вверх и не сумел — тело словно одеревенело. Себастьян сокрушенно вздохнул и покачал головой. Немного подумал и решил оставить все как есть, до тех пор, пока не подыщет ему подходящее место. Вышел в сад, пошел вдоль аллеи и клумб и вдруг осознал, что больше никто и никогда не посягнет на цветы сеньоры Долорес!

Это было ошеломляющее открытие.

Он сел на землю и поджал ноги к подбородку. Получалось так, что, какие бы цветы он в саду ни посадил, отец уже не будет вмешиваться! Никогда!

Себастьян даже взмок от мгновенно переполнивших его чувств. Он вскочил, обвел сад совсем другим, новым взглядом, и в груди его сладостно заныло. Теперь он отчетливо видел, что именно следует изменить в саду.

Никуда не годились две клумбы у парадного подъезда, напрашивался на грандиозную переделку маленький садик под окнами флигеля. Определенно нуждался в чистке заросший дикой вишней и ежевикой задний двор. Требовал серьезного лечения и пораженный гнилью яблоневый сад.

Прошлым летом большую часть своего времени мальчик был вынужден тратить на сбор падающих фруктов для отцовского вина и на то, чтобы следить за дистиллятором, но теперь… он снова вспомнил про отца и нахмурился. Себастьян вдруг осознал, что обошел уже более половины сада, а места для него так и не нашел.

Он попытался представить себе, как большое, черное от загара мускулистое тело будет лежать где-нибудь под клумбой, и его даже передернуло от омерзения.

Тогда Себастьян решил, что можно прикопать его на заднем дворе, у конюшен, но когда он вернулся на задний двор и еще раз осмотрел его, то понял, что тело отца будет неуместным и здесь.

Себастьян обошел весь сад, примеряясь к возможному месту вечного покоя, и вдруг осознал, что сад не хочет этого тела, противится ему всем своим существом — листвой, цветами, ветками и даже выглядывающими из земли кривыми корнями.

И когда солнце покатилось к горизонту, он просто вернулся в подвал, заново запалил керосиновую лампу, а потом силком согнул торчащие, из бочки ноги в коленях и притопил тело блестящим латунным дистиллятором. Затем собрал все спиртное, что было в подвале, долил бочку почти до самого верха и, немного подстрогав разбухшую от сырости крышку по краям, втиснул ее на место.

Место вечного упокоения было готово.

Остаток пасхального воскресенья Мигель собирался посвятить архивам. Он понимал, что никуда от него садовник не денется, ордер на руках, а значит, следует готовиться к следующему этапу. Видимо, только поэтому процитированный по радио робкий призыв кардинала Сегуры не отделять паству от пастыря, а церковь от испанцев он всерьез не воспринял. И даже когда капрал Альварес сообщил, что речь кардинала воспринята батраками неоднозначно, а в районе маслобоен снова неспокойно, Мигель подумал, что это всего лишь результат бурно проведенного католического праздника. А потом по центральной улице покатилась толпа, и стало уже поздно.

Мигель выскочил на улицу, дал подзатыльник мальчишке, запустившему в здание полицейского управления зеленым помидором, и тут же почувствовал, что пахнет гарью. Беспокойно огляделся и охнул: над остроконечной кровлей храма поднимался густой черный дым.

Мимо, тревожно звоня в медный колокол, промчались на своей машине пожарные, и Мигель метнулся назад в ворота участка — заводить «Испано-суизу». Запрыгнул в машину и, отчаянно сигналя так и лезущим под колеса мальчишкам и обгоняя бегущих, примчался к храму.

Высокий каменный храм был похож на огромную раскаленную печь — не подойти, — и прибежавшие с ведрами горожане растерянно стояли вокруг и с каждой обрушившейся с крыши балкой отступали все дальше.

Мигель обреченно выругался, отыскал взглядом алькальда и окружившую его со всех сторон свиту первых людей города и подошел ближе.

— Это ваш недогляд, Мигель, — кивнул в сторону полыхающего храма прокурор.

— Почему? — мрачно поинтересовался начальник полиции, уже хорошо себе представляя, что именно ему вменят.

— Они сегодня по всей Испании горят… — произнес загадочную фразу старик.

— Думаете, это поджог?

— А вы думаете, нет?

— Бросьте! — раздраженно повернулся к ним алькальд. — Что вы мне воду мутите?! В моем городе отродясь поджогов не было!

— А ты, Рауль, под социалистов прогибаться не спеши, — не менее раздраженно отреагировал прокурор. — Что ты их покрываешь? Неужто не ясно, чьих рук дело?

— Сегура сам виноват, — буркнул алькальд. — Кто его просил с этой речью высовываться?

Мигель вздохнул. Ситуация была прозрачной. Алькальд был вынужден считаться с пришедшими к верховной власти новыми силами, а потому, как поговаривали в городе, уже начал вести какие-то переговоры с местным отделением партии анархистов и еще более микроскопической ячейкой компартии.

По мнению начальника полиции, алькальд поступал совершенно разумно. А вот сыграла ли роль запала в случившемся пожаре речь кардинала Сегуры, Мигель судить не решался, а потому просто отошел в сторону и смотрел, как работают пожарные.

Они уже размотали шланги, начали раскачивать рукояти помпы, и вскоре из шланга брызнула вода. Но большая ее часть испарялась, едва достигая стен, а когда кровля затрещала, прогнулась внутрь и резко ухнула вниз, бежать от брызнувшего из окон пламени были вынуждены все, даже пожарные.

Прикрываясь рукой от нестерпимого жара, Мигель пошел вдоль толпы, искоса поглядывая на зевак. Почти все они крестились, охали и причитали, и в глазах у каждого стоял испуг и недоумение. Ни один человек не смотрел как посторонний, как наблюдатель, как оценщик произведенного пожаром эффекта. А значит, и арестовывать некого.

Храм прогорел быстро. Уже к десяти вечера на месте пожара остались только прокопченные стены да опасно повисшие, не успевшие сгореть мощные балки перекрытия. В одиннадцать пожарные окончательно сбили остатки пламени, и к двум часам ночи Мигель отважился войти внутрь, ступил на все еще раскаленную дымящуюся площадку и стал руководить разборкой остатков.