Бернар Миньер - Сестры [litres]

– Она переехала ко мне после шести месяцев ухаживаний. А потом мы поженились. Амалия, – взволнованно заключил Ланг, – была самым прекрасным моим триумфом.

Он так и выразился: триумфом. Сервас ничего не сказал. Только еле заметно покачал головой, словно давая понять, что он все понимает и относится к этому с уважением. Теперь можно сделать перерыв.

– Вы есть хотите? – сказал он. – Вам принесут еду.

– Прежде всего, я очень хочу пить.

– Самира, принеси стакан воды господину Лангу.

– А этот коллектив художников, этот сквот, – спросил Сервас после перерыва. – Расскажите о нем.

Ланг заговорил. Что-то он на удивление разговорчив. Редко когда подозреваемый настолько готов сотрудничать. Сквот существовал всегда, объяснял он, и всегда базировался на самоуправлении. Конечно, без субсидий мэрии он уже давно развалился бы. Тут к Лангу вернулся его обычный высокомерный тон. Сквот, если хотят знать его мнение, – явление весьма многодисциплинарное и неорганизованное, если не сказать бардачное. Там есть люди, прошедшие через Боз-Ар, есть самоучки, есть откровенные шарлатаны, но есть и талантливые. Амалия сожгла все мосты с этим периодом своей жизни. Единственная связь, которую она сохранила, – это подруга.

– Подруга? – эхом отозвался Сервас.

– Художница, работавшая в этом коллективе. Ее зовут Лола Шварц.

– Как она выглядит?

Ланг быстро набросал портрет. Это, разумеется, неточный набросок, он ведь не художник. Сервас узнал ее с первого взгляда: женщина с кладбища .

Сервас поднял глаза на граффити над входом:

ГИБКАЯ ЯЩЕРИЦА

На охряной стене красовались буквы в виде переплетенных разноцветных змеек – желтых, красных, синих, с белым обводом. Они очень оживляли благородный, но сильно обветшалый фасад взрывом ярких цветов.

Мартен шагнул за порог и очутился в просторной промзоне, которую вольные художники переоборудовали в настоящий улей. Его удивило огромное количество народу, сновавшего из ателье в ателье, из мастерской в мастерскую, хотя было воскресенье. Транспарант, прикрепленный к перилам второго этажа, гласил: «ЖЕНЩИНА И СКАНДАЛ, СО 2 ПО 4 ФЕВРАЛЯ». А снизу более мелкими буквами значилось: «Зрители до 18 лет не допускаются».

И действительно, вокруг не было видно ни одного ребенка.

Сервас подошел к афише и увидел, что в программе значились не только выставки – рисунки, живопись, фотографии, – но еще и театральные представления, рэп, мелодекламация, стриптиз (когда же он в последний раз читал это слово?), демонстрация авторских коллекций одежды, интерактивных инсталляций и произведений различных мастерских.

Мартен поискал глазами высокую женщину с кладбища, но ни вблизи, ни вдали не увидел ни одной, похожей на нее. Ни каблуков в двадцать сантиметров, ни фиолетовых волос видно не было. Сервас решил, что она сняла каблуки и теперь сравнялась ростом с остальными, и стал внимательно вглядываться в толпу зрителей и художников. Никакого результата. Тогда он смешался с толпой зевак и двинулся вдоль мастерских на паях (акройоги, бокса, вербальной самозащиты, фотографий, содержащих серебро…) и стендов с независимой прессой (одна из газет эротического толка называлась «Берленго» [36] Берленго – четырехгранная карамелька. ) и остановился перед дверью, за которой, видимо, проходила публичная лекция, которую читал представитель коллектива под названием «Мерзкие твари». Оказалось, что там под шумок распространяли любительский журнальчик «чувственной антикультуры». Сервас заметил парня, похожего на художника, ну, по крайней мере, подходящего под стереотип, сложившийся у него в голове: дреды, заправленные под шерстяную антильскую шапочку, комбинезон, оставлявший голыми тощие руки, несмотря на мороз, и козлиная бородка с проседью под круглыми стеклами очков в железной оправе.

– Я разыскиваю Лолу, – сказал он парню.

Антилец, не говоря ни слова, быстро оглядел его с головы до ног, словно просканировал, и указал на красную занавеску чуть поодаль. Сервас прошел до занавески быстрым шагом и прочел на дощечке, закрепленной на козлах: «Тектоника хаоса: город, модулярное пространство, рисунки Лолы Шварц».

Он отдернул занавеску.

Мастерская Лолы оказалась просто чуланом, от пола до потолка забитым огромными белыми панно, где китайскими чернилами был нарисован тот самый хаос, обещанный в афише: немыслимая мешанина теплообменников, трапов, металлических мостов, туннелей, железнодорожных путей, башен, облаков, уличных фонарей, нарисованных с беспомощностью детских каракулей и перепутанных, как спагетти в тарелке. Одни и те же мотивы кочевали с полотна на полотно, и единственной разницей было их расположение. «Опять змеи», – подумал Сервас. Только теперь стальные, бетонные и… чернильные.

Из-за второй занавески в глубине комнаты слышались женские голоса. Мартен кашлянул, и занавеска распахнулась. Он сразу узнал лошадиное лицо, фиолетовые волосы и высокий рост.

– Лола Шварц?

– Да.

Он вынул удостоверение.

– Капитан Сервас. Мне хотелось бы поговорить с вами об Амалии Ланг.

– А я-то все думала, когда же вы придете, – сказала она.

Он был готов к такому разговору: эта территория ему не принадлежала.

– Вы были на похоронах.

– Совершенно верно. – Она пристально, в упор, посмотрела на него. – Как это вам удается?

– Как мне удается что? – переспросил Мартен, немного сбитый с толку.

– Да заниматься таким ремеслом. Сыщик … Кто в наше время хочет стать сыщиком?

– Ну…

– Вот уж и правда – а что вам удается? – бросилась в атаку Лола, не давая ему передышки. – Вы позволяете мальчишкам резать вам глотки, оскорблять вас, плевать на вас. От вас требуют расширять дело, вместо того чтобы ловить преступников, и изводить тонны бумаги всякий раз, как идете просто пописать. Вы даже на допросах не можете теперь отвести душу, у вас рекордный процент разводов и суицидов – мало радости, а?

Лола произнесла все эти слова ледяным тоном, словно протокол зачитывала, без малейшего сожаления: полицейские – враги для того слоя людей, к которому принадлежала она.

– И вы полагаете, что работа полицейских сводится только к этому?

– Не знаю, я в этом не разбираюсь.

– А в чем вы разбираетесь?

– Ага, когда нечего сказать, вы бьете ниже пояса.

Сервас подавил нарастающее раздражение.

– Лола Шварц – это ведь псевдоним, – констатировал он, изо всех сил стараясь смягчить злость, прорвавшуюся в голос. – А каково ваше настоящее имя?

– Изабель Лестрад…

– Вы хорошо знали Амалию? На кладбище у вас был очень расстроенный вид.

На лицо Лолы-Изабель набежала тень грусти. Она вгляделась в лицо полицейского, надеясь найти какие-нибудь признаки сарказма, но не нашла и задумалась.