Женя Декина - Плен

– Туалет?

– Да.

Голоса так и не услышала, слились в общий стон – и всё. Нужно было уходить, это ясно, всегда так делала, пока не засквозила у него в глазах скука, как у каждого кончившего мужчины, но не успела спросить главного: как жить дальше? Что он делать собирается? Не существовать же в этой мути и скуке, ну в самом-то деле? Спросить не успела, вывалились, делали вид, что не знакомы, пока он не кивнул на дверь. Вышли по одному, пошли гулять, танцевали под гитару уличного музыканта страстное танго, болтали о ерунде и снова совпадали. И неслись по каким-то барам и кабакам, крепко держал за руку, вел, оберегая, и выдал вдруг, будто на мгновение вывалившись из своего вялого морока:

– Посмотри, это же мы идем! Мы!

И поцеловал. Ласково и совсем по-родственному в губы, уже никого не смущаясь. И столько было в этой фразе холодной отстраненности от самого себя, что испугалась за него, что-то образовалось внутри нежное, совсем материнское. А что, если дальше, лет через пятнадцать или сколько ему там, уже и жалость годится, лишь бы хоть чем-то наполняться?

И он, наверное, мог бы рассказать ей, как же так вышло и почему. Когда уходит настоящее и начинается эта скука? И вместе можно было что-то придумать, потому что он тоже понимал, и тоже мучился, но когда поднялась в зал, его уже не было. Девочки с пухлыми губами – тоже. Жена посмотрела тревожно – и Катя по ее взгляду поняла, что теперь он ушел с той девочкой. Он трахнул Катю в туалете, потом вернулся и взял следующую. Катя опешила. Она попыталась собрать в себе злости, ненависти, обиды, мести, но внутри уже поднималась душащая волна смеха:

– Да он же сделал тебя, дура!

Катя смеялась и старалась перестать, хотела обидеться, но не могла из-за странного чувства родства, которое между ними возникло. Он прочитал ее с ходу, он будто просканировал ее за один взгляд и понял, что ей сейчас нужно, – и понял, что может ей помочь. Тогда, во время секса, он так отчаянно, так сильно и так по-настоящему любил ее, что от этого вся мораль, все формальности и социальные законы – все превращалось в нелепые условности. Две животные особи, которые просто хотят друг друга и приключение. Что-то, чего у них еще не было. Секс с незнакомцем. Теперь и это было. Еще один способ получить адреналин исчерпался. Сделано. А что потом, когда она попробует вообще все?

Катя вдруг поняла, зачем ему девочка. Своих эмоций у него больше не было, а оттого хотелось проникаться чужими. Чтобы его ревновали, психовали из-за него, доказывали ему, что он живой, что он существует. И Катя тоже угасает, выхолаживается. И это непременно нужно остановить.

Оператор уже уехал, и домой она возвращалась пешком. Нельзя так дальше. Что еще она попробует? Какие еще извращения, пограничные состояния, наркотики, может быть? Нет. Нужно решаться.

Катя вынула телефон и позвонила. Да, завтра утром она пойдет на гипноз. Вдруг это и вправду поможет.

Катя стояла на светофоре. Темно, зябко и тоскливо. Минутная секция была выбита, а секундная работала 9 8 7 – до нуля и снова 9 8 7…0. И снова, снова, снова, и казалось, что конца этому не будет никогда. Нет такого человека в мире, с которым получится у Катьки до старости. Стало настолько тошно, что захотелось шагнуть прямо под колеса. Не глядя. Если не получается вырваться из этого круга, убежать от похотливой натуры своей, то, может, в следующей жизни.

Но когда уже почти сделала шаг, в голове выстрелило: нет. Нина. Ну не будет мужа, и ладно. Это ведь ничего не значит, у мамы тоже не было мужа, и у Кати отца не было. Все равно Катя может родить себе детей, много детей. Нет. Только не как мать. Никогда. Лучше под колеса.

Завтра на работу, а после работы случится час икс, он сможет наконец посмотреть на свою добычу. К этому времени она наверняка начнет исходить от голода и будет рада тому, что к ней пришли. Чтобы поскорее дождаться завтрашнего дня, Вадим поскорее лег спать, но долго ворочался. Сон не шел. Хотелось посмотреть прямо сейчас, узнать, что она там делает, плачет ли еще или уже успокоилась. Нужно было придумать какое-то отверстие для подглядывания. Но тогда, когда он составил план, ему казалось, что вытерпеть один день после полугодового ожидания ничего не стоит. Теперь выяснилось, что это трудно. В голову лезли мысли о том, что ее могут забрать прямо сейчас, прямо в эту минуту постучать в дверь и забрать. Нет, он не отдаст. Он никогда никого не отдавал. Ни отца, ни Даниэля. Он даже котенка тогда не отдал. Вадим закрыл глаза и вместо приятных мечтаний о завтрашнем дне почему-то вспомнил про котенка.

Мачеха ушла, а Вадим торопливо схватил котенка, запихнув его в рукав, спустился по лестнице и побежал, громко хлопнув калиткой. Она, конечно, отругает его за то, что он убежал сам куда-то, без разрешения, но выхода не было. Надо было срочно исправить это, прекратить, не дать клубку распутаться. Котенок нашел выход из рукава, и пришлось на бегу держать его за голову.

До школы он добежал быстро. Собак не было. Он юркнул в кусты и спрятался между мусорным контейнером и забором школы. Здесь нужно бросить котенка. Веревка! Он снова забыл про веревку! Затолкав котенка обратно в рукав, он бросился к мусорным бакам, нашел полиэтиленовый пакет около и, вывалив мусор прямо на землю, снова бросился в кусты. Пакет подтекал и вонял гнилым, но годился. Он оторвал от пакета полоску и, обмотав котенку лапу, затянул пакет. Завязал на два узла. Котенок пищал и вырывался. Второй конец полоски он привязал к пруту школьного забора и тоже затянул. Котенок пятился, стараясь выбраться, и это напомнило Вадиму его самого и люголь, и стало жалко котенка. Однако тот принялся грызть пакет, и стало ясно, что так его не задержать. Можно было бы, наверное, бросить его в бак, если бы тот был пустым, но, как назло, в баке было слишком много мусора. Нужно было привязать за голову, сзади, чтобы он не мог грызть, и тогда он не освободится.

Он представил, как котенок сидит тут и к нему подходят собаки и съедают его. Разрывают тело или откусывают голову. А глупый котенок к ним тоже ластится и не знает, что они вот-вот его слопают. Или еще хуже, как котенок отвязывается и убегает к девочке, и она выскакивает навстречу и радуется, и мама ее радуется, и котенок играет со щенком, и потом все они едят пирожки. От этого стало обидно и горько.

Это его котенок, его личный котенок. Эти лапы, и выдвигающиеся коготки, и просвечивающие уши, и хвостик, состоящий из позвонков. Только с Вадимом он должен играть, подставляя животик, только к нему ласкаться, прогибая спину, и если в его жизни котенок кончился, то он должен кончиться совсем, а не быть чьим-то еще. Ни едой для собак, ни игрушкой для девочки. Он вдруг понял, что делать.