Александр Варго - Гурман

Кот снова мяукнул.

— Что, бандит? Бросил тебя хозяин? — вполголоса спросил Виктор и тихонько толкнул дверь.

Она оказалась заперта. В какой-то момент перед ним пронеслись жуткие кадры казни Алекса. А вдруг там, внутри, то же самое?!

— Мяу!

— По крайней мере, дымом оттуда не тянет, — пробормотал Виктор.

Он отошел от стенки и стал внимательно изучать дверь, потом переключился на стены и возле лестницы остановился как вкопанный. На облупленной стене, примерно на уровне груди виднелся темно-бурый мазок. Словно кто-то слегка провел там пальцем, испачканным в кетчупе. Боков пригляделся.

Кровь.

Виктор стал медленно спускаться по ступенькам. Дойдя до первого этажа, он насчитал с десяток засохших капель.

Боков снова поднялся по лестнице и увидел, что соседняя дверь приоткрыта. Оттуда выглядывал неопрятный старик. Лысый череп покрывали клочья засаленных волос, нос по цвету напоминал спелый помидор. Несвежая майка с коричневыми пятнами и дырявые штаны только подкрепляли образ спившегося холостяка. Прищурившись, он с подозрением разглядывал бывшего милиционера.

— Вам чего тут надо? — поинтересовался дед.

— Мне нужен Константин Губанов. Он ведь в двенадцатой квартире проживает?

— А вы кто ему будете?

— Полиция, — коротко ответил Боков. — Когда вы его видели в последний раз?

Старик пожевал губами.

— Вчера, кажись. К нему друг приходил, Юрка. Они работают вместе. Психам уколы делают.

— Юра Ващенко? — уточнил Виктор.

Старик хмыкнул.

— А я знаю? Бухают они вместе.

— Так когда это было?

Старик задумался.

— Врать не буду. Кажись, вечером. Я в глазок видел.

— А как они выходили, вы видели?

Дед раздраженно затряс головой.

— Нет. Но слышал ночью, как на лестнице кто-то шумел. Я в глазок, а там ничего не видать, темно.

— Что потом? — нетерпеливо спросил Виктор.

— А потом свет включили, — невозмутимо продолжил старик. — Я вышел, послушал — у Кости тихо. Думаю, может, поругались? Хотя мне какая разница? А сегодня Агафон орет весь день. Надоел, подлец.

— Агафон — это кот, что ли?

— Именно. Костя ему всегда поесть оставлял, а тут, наверное, забыл, вот он и вопит.

— К Губанову кто-то еще приходил? Гости, родные?

— Нет. Разведенный он, а гостей, кроме Юрки, у него не было. Говорю же, бухают они.

— Кто еще живет на лестничной площадке?

— А никого. Дом-то сносят скоро. Мы с Костей на этаже одни. Второй пустой, а на первом еще один старый хрен живет, Митька.

— Понятно, — сказал Виктор.

Опасение, что за дверью квартиры врача психиатрической больницы произошло что-то плохое, превратилось в уверенность.

— Как тебя звать-то?

— Егор Валерьевич, — представился старик, чуть приосанившись.

— Телефон есть?

— А как же!

— Набери-ка ты, Егор Валерьевич, полицию. Да побыстрее.

Старик открыл рот, чтобы произнести очередную фразу, но увидел холодный блеск в глазах Виктора, осекся и засеменил в глубь квартиры.

Ее вскрыли через полтора часа. Не считая голодного кота Агафона, внутри оказалось пусто. Комната и кухня были забрызганы засохшей кровью, но следов борьбы там не наблюдалось.

Пока полицейские сообщали в городское управление и вызывали дежурную группу, Виктор незаметно выскользнул из квартиры.

«Я отстаю от тебя всего на пару шагов, но найду, будь уверен», — думал он.

— На посошок, Паша, — прокуренным голосом произнес щуплый мужичонка с желтушно-болезненным лицом. — Вижу, что с матушкой хочешь побыть. Оно и понятно. Надежда Ивановна, ваше здоровье. Будем!..

Раздался негромкий звон рюмок, мужчины выпили и стали спешно прощаться.

— Пашенька, может, еще что покушать хочешь? У меня холодец есть, только вчера сделала. Дать? — спросила пожилая женщина у сына.

Она не могла насмотреться на Павла и не отходила от него ни на шаг.

— Нет, не хочу, — степенно отвечал мужчина лет тридцати пяти.

У него было не лишенное привлекательности лицо, но мало кто из собеседников мог выдержать тяжелый, недоверчивый взгляд. Несмотря на возраст, коротко подстриженные волосы были совершенно седыми. Светлая футболка с коротким рукавом плотно обтягивала жилистое тело. Руки сплошь покрывали тюремные наколки, местами расплывшиеся, словно синие кляксы.

— Как жить-то теперь будешь, Паша? Семьей обзавестись не думал?

Павел неопределенно хмыкнул.

— Оглядеться нужно, — сказал он с ленцой. — Я у тебя и дня не пробыл, а ты на меня уже давить начинаешь. Поглядим.

— На могилку к Жанне сходи, — сказала Надежда Ивановна, и голос ее дрогнул.

Она торопливо промокнула глаза.

— Да, надо бы. Жаль сестренку, — обронил мужчина, однако в его голосе не промелькнуло и капли сочувствия, и мать это заметила.

— Ты никогда ее не любил, — вырвалось у нее.

— Ну и что? — равнодушно ответил Павел. — Зато от вас с батей, царство ему небесное, она в свое время получила все — образование, работу, дом.

— На дом Жанна сама заработала. Не нужно о мертвых так, Паша. Неужели тебе ее не жаль?

— Каждый фраерок — знай свой шесток, — философски парировал он. — Я, между прочим, свое отсидел, пока она в ванне с шампанским бултыхалась, а от судьбы-то не уйдешь. Думаешь, они случайно с муженьком в том кабаке тогда очутились? Нет, мать.

Надежда Ивановна отвернулась. Ей были крайне неприятны слова сына, но она не смела спорить с ним, зная, как легко его можно вывести из себя. Женщина до сих пор помнила тяжелую руку Леонида, покойного мужа. Павел пошел весь в него. Проведя полжизни в зонах, он превратился в озлобленного и нелюдимого изгоя. Если кто-то испытывал к нему любовь, то это была она.

Когда какой-то сумасшедший расстрелял ее дочь с мужем в Санкт-Петербурге, Надежда Ивановна думала, что умрет от горя. Павел в то время отбывал очередной срок, и его реакция на трагедию потрясла старую женщину. Он чуть ли не радовался этому, постоянно расспрашивал о наследстве сестры.

— Тебе от Жанны квартира досталась, двухкомнатная в Славинском районе. Как ты просил, я сдавала ее. Деньги в комоде, — сухо сказала она.

— Вот и хорошо. — Павел заметно повеселел, потянулся и зевнул, как довольный кот. — Деньги сейчас мне понадобятся.

— Если хочешь, я выселю жильцов, — продолжала пожилая женщина. — А ты переедешь туда.

— Нет, — подумав, сказал Павел. — Пока на работу не устроюсь, я у тебя поживу. Ты ведь не против? — Он сощурился, и Надежда Ивановна на мгновенье испытала жуткое чувство.

Так на нее глядел давно умерший муж. Он тоже щурился, перед тем как причинить ей боль.

— Конечно, нет, сынок. — Мать через силу улыбнулась. — Это ведь твой дом. Живи так, как тебе нравится.

Неприятный блеск в глазах сына, так напугавший старую женщину, медленно погас. Павел, мурлыча какой-то мотивчик, поднялся с дивана, вытащил из пачки сигарету и подошел к окну, распахнутому настежь.