Дин Кунц - Скованный ночью

В коридоре стало светлее. Гул усилился.

Дверь лифта закрылась, но мы стояли на месте. Я потянулся к кнопке «Г», однако Доги хлопнул меня по руке, как будто я был ребенком, полезшим за сладким без разрешения.

— Бред, — сказал я.

— Полный, — согласился Бобби.

Он привалился к задней стенке, поддерживаемый Рузвельтом и Сашей. Теперь он был серым.

Я сказал:

— Брат, не строй из себя героя.

— Буду.

— Нет, не будешь!

— Кахуна.

— Что?

— Я Кахуна, а не куриное дерьмо.

— Ты не Кахуна.

— Король серфа, — сказал Бобби. Когда он снова закашлялся, на его губах запузырилась кровь.

В отчаянии я обратился к Саше:

— Его нужно как можно скорее поднять наверх и увезти отсюда!

Позади что-то хрустнуло и треснуло. Доги вскрыл замок панели, отодвинул щиток в сторону и достал проволочку.

— Какой этаж? — спросил он.

— Мангоджерри говорит, в самый низ, — ответил Рузвельт.

Я возразил:

— Орсон, дети — мы даже не знаем, живы ли они.

— Они живы, — сказал Фрост.

— Мы не знаем этого!

— Знаем.

Я стал искать поддержки у Саши:

— Ты такая же чокнутая, как они?

Саша ничего не ответила, но в ее глазах стояла такая жалость, что мне пришлось отвернуться. Она знала, до какой степени близки мы с Бобби, знала, что братья по всему, кроме крови, ближе двойняшек. Знала, что часть моей души умрет вместе с ним и останется пустота, которую никогда не заполнит даже она. Саша видела мою беззащитность и сделала бы все, все , если бы могла спасти Бобби, но она не могла ничего. Ее беспомощность была отражением моей беспомощности, с которой я не мог смириться.

Я опустил глаза на кошку. Какое-то мгновение мне хотелось раздавить ее, убить, как будто она была ответственной за то, что мы оказались здесь. Я спрашивал Сашу, не сошла ли она с ума; но с ума сошел я сам, потрясенный возможностью лишиться Бобби.

Лифт дернулся и пошел вниз.

Бобби застонал.

Я сказал:

— Бобби, пожалуйста…

— Кахуна, — напомнил он мне.

— Ты не Кахуна, ты как .

Его голос был слабым и прерывистым:

— Пиа считает меня Кахуной.

— Твоя Пиа со шмулем в голове.

— Не ругай мою женщину, брат.

Мы остановились на седьмом этаже. Последнем.

Дверь открылась в темноту. Но здесь не было звездного неба. Просто темная ниша.

Рузвельт зажег фонарик, и я вывел остальных в холодный, сырой вестибюль.

Здесь пульсирующий электронный гул был приглушенным и едва слышным.

Мы положили Бобби на спину справа от дверей лифта, подстелив под него наши с Сашей куртки, чтобы он не лежал на цементном полу.

Саша вставила в панель проволочку, чтобы лифт оставался на месте, пока мы не вернемся. Но если прошлое окончательно разойдется с настоящим, придется лезть наверх по скобам.

Бобби лезть не сможет, а в таком состоянии мы его не поднимем.

«Не думай об этом. Призраки не смогут причинить тебе вреда, если ты не боишься их. Ничего плохого не случится, если о нем не думать».

Я цеплялся за детские отговорки.

Доги опорожнил рюкзак, с помощью Рузвельта сложил пустой мешок и подсунул его под бедра Бобби, слегка приподняв их. Но этого было недостаточно.

Когда я положил рядом фонарик, Бобби сказал:

— Брат, наверно, в темноте мне будет безопаснее. Свет может привлечь внимание.

— Выключишь, если что-нибудь услышишь.

— Выключишь сам перед уходом, — пробормотал он. — Я не смогу.

Я взял его за руку и поразился ее слабости. Он не шутил, когда говорил, что не сможет выключить фонарик.

Оставлять ему ружье для самозащиты не имело смысла.

Я не знал, что ему сказать. Раньше мы с Бобби в карман за словом не лезли. Теперь рот забило пылью, словно я уже лежал в могиле.

— Вот, — промолвил Доги, подавая мне пару огромных очков и странного вида фонарь. — Инфракрасные очки. Излишки израильской армии. И инфракрасный фонарик.

— Для чего?

— Чтобы они не увидели, как мы приближаемся.

— Кто?

— Те, кто украл ребятишек и Орсона.

Я посмотрел на Доги Сассмана так, словно он был викингом с Марса.

Стуча зубами, Бобби сказал:

— Этот малый еще и бальными танцами увлекается.

Рокочущий гул усилился, как будто над нашими головами несся грузовой состав. Пол задрожал. Однако постепенно звук ослабел и дрожь исчезла.

— Надо идти, — сказала Саша.

Она, Доги и Рузвельт надели очки, но пока инфракрасные линзы находились на их лбах, а не на глазах.

Бобби закрыл глаза.

— Эй! — испуганно окликнул я.

— Эй, — ответил он, снова подняв веки.

— Слушай, если ты у меня умрешь, — сказал я, — то будешь королем задниц.

Он улыбнулся:

— Не волнуйся. Я не хочу отбирать этот титул у тебя, брат.

— Мы скоро вернемся.

— Я никуда не уйду, — едва слышно заверил Бобби. — Пиво за тобой.

Его глаза были невыразимо добрыми.

Нужно было сказать многое. Но сказать этого мы не могли. Даже если бы у нас была куча времени, я не смог бы высказать то, что было у меня на душе.

Я выключил фонарик, но оставил его рядом с Бобби.

Обычно темнота была моим другом, но теперь я ненавидел эту голодную, холодную, жадную черноту.

Диковинные очки застегивались с помощью «липучки». Руки тряслись так, что я с трудом приладил окуляры на голову.

Доги, Рузвельт и Саша включили свои инфракрасные фонари. Без очков я не видел бы эту длину волны, но сейчас ниша окрасилась в разные оттенки зеленого.

Я нажал кнопку на своем фонаре и направил луч на Бобби Хэллоуэя.

Распростертый на полу, с руками по швам, отливающий зеленым, он мог сойти за привидение.

— В этом чудно́м свете твоя рубашка смотрится еще лучше, — сказал я.

— Да?

— Офигенно.

Гул грузового состава прокатился снова, и на сей раз громче прежнего. Сталь и бетон грызли друг друга.

Кошка, которой очки не требовались, вывела нас из ниши. Я шел следом за Рузвельтом, Доги и Сашей, которые казались тремя зелеными призраками из склепа.

Оставить Бобби одного мне было тяжелее всего на свете. Тяжелее, чем присутствовать на погребении матери и сидеть у постели умирающего отца.

Выходом из ниши служил наклонный тоннель трех метров в ширину и пятнадцати в длину. Добравшись до дна, мы пошли по совершенно горизонтальному, но петлявшему коридору; с каждым поворотом архитектура и оборудование становились все более странными, пока не превратились в абсолютно чуждые.

Стены первого пролета были цементными, затем им на смену пришел армированный железобетон, в котором было все больше металла. Даже в непривычном инфракрасном свете я замечал различия во внешнем виде этих изогнутых поверхностей и был уверен, что вид металла все время менялся. Если бы я сдвинул очки на лоб и включил обычный ультрафиолетовый фонарь, то, наверно, увидел бы сталь, медь, бронзу и смесь сплавов, определить которые на глаз мог бы только человек, имеющий ученую степень в области металлургии.