Джим Томпсон - Убийца внутри меня

Вдруг Эми закинула руки мне на шею и расплакалась.

— Солнышко, — сказал я. — Не надо, солнышко. Я же просто играл. Я просто хотел, чтоб тебе весело было.

— Т-ты… просто…

— Я знаю, — сказал я. — Только говорить этого не надо. Давай между нами теперь все будет хорошо.

— Т-ты разве… — Руки ее стянулись туже у меня на шее, и она заглянула мне снизу в лицо, улыбаясь сквозь слезы. — Ты что, не понимаешь? Я ж-же просто счастливая, Лу. Такая счаст-стливая, что с-сил никаких нету! — И она снова разрыдалась.

Кофе мы не допили, мороженое не доели. Я поднял Эми на руки и унес в кабинет, и усадил в большое папино кресло. И мы сидели в темноте, Эми — у меня на коленях, сидели, пока ей не пришла пора идти домой. Нам ничего больше и не требовалось; казалось, одного этого довольно. Этого хватало.

То был хороший вечер, хотя единственная маленькая размолвка у нас все-таки случилась.

Она меня спросила, виделся ли я с Честером Конуэем, и я ответил, что нет. Она сказала: чертовски это странно, что он даже не зашел, не поблагодарил за все, что я для него сделал, и на моем месте она бы так ему и выложила.

— Я же ничего не сделал, — сказал я. — Давай об этом не будем.

— Так а мне без разницы, миленький! Тогда он считал, что ты много чего сделал — так много, что он дождаться не мог, по межгороду тебе позвонил! А теперь уже почти неделю как вернулся, и ему, видите ли, некогда… Мне же без разницы не для себя, Лу. Для меня это ничего не значит. А вот…

— Значит, нас таких двое.

— Ты слишком добродушный, вот в чем твоя беда. Позволяешь на себе ездить. Ты всегда…

— Я знаю, — сказал я. — По-моему, я все это уже знаю, Эми. Я все наизусть выучил. Беда, мол, в том, что я тебя не слушаю, — но мне кажется, я всю жизнь только это и делаю. Я тебя слушал чуть ли не с тех пор, как ты научилась говорить, и могу еще послушать. Если ты этим счастлива. Но мне кажется, меня это не переменит.

Она резко выпрямилась и села очень ровно. Потом опять откинулась, но держалась все равно как-то жестко. Молчала столько, что можно было и до десяти досчитать.

— Ну, все равно, я… я…

— Ну? — спросил я.

— Ой, да потише ты можешь? — сказала она. — Сиди спокойно. И ничего не говори.

И рассмеялась. Все равно у нас хороший вечер получился.

Но вот с Конуэем и впрямь вышло как-то странно.

Сколько мне ждать? Вот вопрос. Сколько еще мне ждать? Когда можно?

Эми больше меня не донимала. По-прежнему держалась робко и застенчиво, язык этот свой, что как колючая проволока, старалась не распускать, хоть это ей и не всегда удавалось. Я смекал, что свадьбу с ней я могу откладывать бесконечно, но Эми… дело, в общем, было не только в Эми. Наверняка ничего и не скажешь, но у меня было чувство, будто меня окружают. И разубедить себя я никак не мог.

С каждым днем ощущение крепло.

Конуэй не приезжал ко мне и не разговаривал, но само по себе это могло ничего и не значить. И не значило — я ничего такого не видел. Он занят. Ему всегда было наплевать с высокой колокольни на всех, кроме себя и Элмера. Он из тех, кто выбросит тебя за ненадобностью, когда услугу окажешь, а когда ему следующая потребуется, опять тебя подберет.

Он снова уехал в Форт-Уорт и не возвращался. Но и тут ничего особенного. У «Строительной компании Конуэя» в Форт-Уорте большая контора. Он всегда там подолгу бывал.

Боб Мейплз? Ну, он, по-моему, не сильно изменился. Все эти дни я к нему присматривался и не замечал ничего тревожного. Выглядел он старым и больным, но он и был стар, к тому же болел. Со мной он особо не разговаривал, а если и открывал рот, то был вежлив и дружелюбен — казалось, изо всех сил старается быть вежливым и дружелюбным. А разговорчивым-то он никогда особо не был. На него частенько находило, и тогда слова из него не вытянешь.

Хауард Хендрикс? Ну… в общем, Хауарда, можно сказать, что-то ело поедом.

С ним я столкнулся в первый же день, как только встал после болезни: он поднимался на крыльцо суда, а я спускался на обед. Хауард кивнул, даже толком не взглянув, и пробурчал:

— Н’как ты, Лу?

Я остановился и ответил, что мне уже намного лучше — слабость еще сильная, но жаловаться особо не на что.

— Сами же знаете, Хауард, каково оно, — сказал я. — Не столько сам грипп, сколько его последствия.

— Слыхал, — ответил он.

— Я про авты-мобили так всегда говорю. Главное — не сколько он вначале стоил, а сколько отдашь за обслуживание. Но я так смекаю…

— Мне бежать надо, — буркнул он. — Увидимся.

Только от меня не так просто отделаться. Раз я теперь вне подозрений, можно с ним лясы поточить.

— Вот я и говорю, — сказал я. — Не мне же вам про болезни рассказывать, правда, Хауард? У вас же шрапнель внутри сидит. У меня насчет этой шрапнели есть мыслишка, Хауард, — в смысле, что вам с ней можно сделать. Снять на рентген и отпечатать на обороте избирательных открыток. А на лицевой можно флаг американский и вашу фамилию градусниками изобразить, а еще вверх тормашками эту… как ее — как в больницах горшки называют? А, ну да — утку вместо восклицательного знака. Где у вас эта шрапнель, говорите, засела, Хауард? Я чего-то, как ни стараюсь, никак запомнить не могу. То она у вас в…

— В заднице. — Вот теперь он мне нормально в глаза посмотрел. — Она у меня в заднице.

Я придерживал его за лацкан, чтобы не сбежал. А он взялся за мое запястье, не отводя глаз, оторвал мою руку от своего пиджака и выпустил. Потом развернулся и зашагал вверх по ступеням — весь ссутулившись, но твердо и уверенно. И с того раза мы с ним и словом не перекинулись. Если он меня замечал издали, то старался не попадаться мне на дороге, и я отвечал ему тем же.

Стало быть, здесь что-то не так; да только чего еще мне было ожидать? О чем волноваться? Я задал ему жару, и его, надо полагать, осенило, что я и раньше над ним насмехался. И это не единственная причина. Надменно и холодно он со мной держался потому, что осенью выборы и он, как обычно, баллотировался. Помогало то, что он распутал дело Конуэя, и ему хотелось об этом трубить. Только было неловко. Пришлось бы замолчать мою роль в деле, и он полагал, что я обижусь. Вот он и скакал впереди паровоза.

Стало быть, ничего необычного. Ни с ним, ни с шерифом Бобом, ни с Честером Конуэем. Ничегошеньки… Но ощущение не проходило. Только усиливалось.

К Греку я больше не заглядывал. Старался вообще не появляться на той улице, где стоял его ресторан. Но однажды зашел. Колеса машины как будто сами туда свернули, и я понял, что остановился перед его заведением.

Все окна были зачерчены мылом. Двери закрыты. Но мне показалось, что внутри кто-то есть; я слышал стук и лязг.

Я вылез из машины и минуту-другую постоял рядом. Потом шагнул на тротуар.

На одной половине дверей мыло в углу оттерли. Я прикрыл глаза ладонью и заглянул — вернее, только подался ближе, чтобы заглянуть. Потому что дверь вдруг распахнулась, и вышел Грек.