Кэтрин Фолкнер - Гринвич-парк

В конце концов, просмотрев десятки фотографий, я нашла эту. Единственное фото, на которое попала я, висело у туалета на нижнем этаже. Вероятно, этот снимок сочли «конфузливым» потому, что Серена на нем была в театральном костюме, хотя выглядела она, как обычно, невероятно восхитительно. Но не от этого в глазах защипало от слез. А от того, что я увидела себя, ту, какой была до смерти мамы и папы. А была я тогда красавицей. Хоть и не догадывалась об этом. А мое лицо! Такое юное, нежное, полное надежд! Улыбается в объектив, моему будущему. До того, как мне стало известно, что оно уготовило. Я не в силах была смотреть на фотографии, подобные той. Я их ненавидела.

Со стыдом вспоминаю, как в ярости содрала этот снимок со стены, разорвала его пополам, прямо посередине. Потом счистила «блу-тэк» со стены и налепила его на одну из других фотографий, на глупую башку Эмбер. И та сразу превратилась в плавающее тело с комочком голубого пластилина вместо лица.

Теперь, держа в руках эту фотографию, я смотрю и смотрю на нее, пока дождь не прекращается и мой чай не остывает. Я ненавидела этот снимок. Больше никогда не хотела его видеть. Так почему он был разглажен и склеен? Зачем я это сделала? А может, не я? Мои руки покрываются гусиной кожей. Должно быть, я. И тому должна быть причина. Но почему же я не помню?

Как разорвать дружеские отношения? Оказывается, как ни странно, раздружиться с кем-то не так-то просто, особенно если это некто назойливый, вроде Рейчел. Мне не удается придумать убедительный предлог, чтобы отказать Рейчел во встрече. Ей известно, что я свободна, свободна всегда. Что я не работаю, в отличие от всех остальных. Что Дэниэл, Серена и Кэти обычно не могут найти для меня время, а с Чарли я общаюсь крайне редко. Ей известно, что родители мои умерли. А мои коллеги и не особо желают встречаться со мной. Ей известны все мои секреты. Я сама их ей выдала, один за другим. Рейчел известно, что повода не видеться с ней у меня нет.

С некоторых пор я пытаюсь вести ежедневник, чтобы при необходимости можно было сослаться на занятость. В качестве отговорки придумываю дополнительные визиты к врачу, жалуясь на скачки артериального давления и панические состояния, возникающие от того, что ребенок толкается как-то не так. Записываюсь в салон красоты на процедуры маникюра и стрижки — все лишь для того, чтобы сказать Рейчел: у меня запланировано это и то. Но беда в том, что мне все труднее проводить время за перебиранием вещей в шкафах и расстановкой книг на полках в алфавитном порядке. Меня начинает донимать одиночество.

Работы по реконструкции дома превращаются в стройку века — котлован роют и роют, в палисаднике и в саду за домом растут горы щебня и земли, засыпавшие цветы и другие растения, что посадила мама. Теперь, когда устанавливается холодная сырая погода и темнеет рано, меня все чаще не покидает ощущение, что ремонт никогда не кончится. Я шатаюсь по Гринвичу, словно бездомная. Периодически укрываюсь в пабе, кофейне или кафе музея, заплатив £ 2.75 за чашку чая. Но через некоторое время начинаю испытывать дискомфорт от сидения на жестком стуле, что мешает сосредоточиться на чтении книги. Появляется изжога, ноет поясница, край стола врезается в живот. А на дисплее телефона, что лежит передо мной на столе, то и дело вспыхивают сообщения, которые ежеминутно шлет мне Рейчел. Как мое самочувствие? Не желаю ли «потусоваться»? Занята? В итоге наступает такой момент, когда задумываешься, прилично ли продолжать отнекиваться.

И вот, когда дождь наконец-то прекращается и выглядывает осеннее солнце, я решаю прогуляться по парку. Надевая обувь в прихожей, слышу стук в дверь. Даже через непрозрачное стекло вижу, что это снова Рейчел. Поворачиваю в замке ключ. Ее неустойчивый силуэт сжимается и раздувается на панелях входной двери. Я уже узнаю ее фигуру, ее рост. Ее манеру стучать. Три удара, через равные интервалы. Размеренные.

Рейчел стоит на крыльце с серым бумажным пакетом из итальянского продуктового магазина, что находится на холме. В нем мясо, сыры, оливки, батон чиабатты, блестящие зелено-красные яблоки. Она протягивает мне пакет, словно наживку.

— Ну да, знаю, сперва нужно было бы позвонить, — широко улыбается Рейчел. — У тебя уже есть планы? Просто я подумала… ты говорила, что Дэниэл в отъезде.

Я колеблюсь. Ей известно, что Дэниэл уехал на несколько дней. Я сама ей об этом сказала во время нашей последней встречи пару дней назад. Она знает, что я буду дома одна. От этой мысли мне становится не по себе.

— Рейчел, если честно, я чувствую себя как выжатый лимон, — импровизирую я. — Собиралась прилечь отдохнуть после обеда.

Жалкое оправдание, и мы обе это понимаем. Рейчел грустнеет.

— О, ну тогда ладно, — ретируется она.

И мнется, перебирая пальцами ручки пакета. Наблюдая за ней, я отмечаю, что сегодня улыбка у нее какая-то натянутая, словно она силится не опускать уголки рта. Рейчел начинает перекладывать пакет из одной руки в другую и роняет его. Из него сыплются персики и яблоки, следом — круглая головка сыра. Подпрыгивая, подобно колесу игрушечной телеги, она скатывается по ступенькам крыльца на дорогу.

Я вздыхаю, медленно нагибаясь.

— Давай помогу.

— Нет, — резко отвечает Рейчел. — Я сама, Хелен.

В ее голосе слышатся слезы. Она бросает пакет с остальными продуктами и бежит за головкой сыра. Когда возвращается, я вижу, что она шмыгает носом.

— Извини, — говорит Рейчел. — Не обращай внимания. Просто я… у меня сегодня очень неудачный день. Я подумала, что, может быть, ты… подумала, может быть…

Подушечкой ладони она с пугающей яростью трет глаза, направляя локоть в мою сторону под неким странным углом. Наконец отнимает от лица руку. Под одним глазом у нее темнеет пятно от размазанной туши. «О боже», — думаю я про себя.

— Рейчел, прости, — извиняюсь я. — Проходи, пожалуйста. Сейчас поставлю чайник.

Войдя в дом, Рейчел сразу веселеет. В кухне включает на полную громкость радио, вытаскивает с подставки ножи, как будто наобум. Берет тяжелые мраморные разделочные доски, которые мы ценим и бережем, постукивает одной о другую. На одну доску плюхает хлебный батон и принимается отпиливать от него толстые ломти, ножом скрежеща о мрамор. У меня подергиваются пальцы. Эти ножи нам подарили на свадьбу. Когда она закончит нарезать хлеб, они станут совсем тупые.

— У меня здесь продуктов на целую армию! Не возражаешь, если я переключу радио?

Не дожидаясь ответа, Рейчел переключает радио с любимой станции Дэниэла, освещающей спортивные события, на ту, что передает поп-музыку, которую я не слушаю. Пританцовывая, она носится по кухне; ее живот трясется вместе с ней. Я не меломан, не помню, что это за песня. Подобная музыка обычно звучит в барах, парикмахерских, кафе. От нее у меня всегда болит голова.