Джонатан Рабб - Заговор

— Теперь же благодаря вырезанной бритвой копии, той, что на немецком языке, им известно, что вариантов три.

— Точно. Вся разница в том, что у меня есть заметки Карло, а у них нет.

— И вы считаете, что эти заметки выведут вас на итальянский вариант?

Ксандр кивнул.

— Это значительно повышает ставки.

Немного помявшись, он ответил:

— По идее, это так.

— Давайте без гаданий.

— Пусть так… и что же, по-вашему, мне теперь делать?

— То же самое, что вы делали бы, не случись всего этого. — Отодвинув чашку в сторону, Сара перегнулась через стол и, накрыв руку Ксандра своей, сказала: — Вам они ничего не сделают. Даже больше, они захотят, чтобы вы нашли манускрипт.

— А когда найду, они меня убьют. Это даже я могу сообразить.

— Я этого не допущу.

Сара пристально смотрела на него, чувствуя, как необходимо, чтобы он поверил ее словам, насколько больше в них вложено, нежели простое ободрение. Каким-то замысловатым образом Эйзенрейх давал ей шанс искупления, способ избавиться от наваждения Аммана. А может, и того больше. Никаких невосполнимых потерь. Никаких жертв. Сара по-прежнему пристально смотрела на него. Был ли и вправду какой-то другой выход?

— Почему-то, — сказал Ксандр, — я вам действительно верю. — Руки их сомкнулись. — Так что я сразу на самолет — и в Лондон.

— Если туда вам указывают путь заметки Пескаторе. — Лондон. Это осложнит дело. Ей нужно вернуться в Штаты, к людям Эйзенрейха. Что бы там ни удумал Притчард, теперь пошла ее игра. Ее одной. КПН однажды уже предал ее. Хватит.

Пришло время выяснить, насколько объединяет людей имя Эйзенрейх, время ей самой вызвать легкий хаос. Сделать то, что у нее получалось как нельзя лучше: расшатать фундамент и заставить людей Эйзенрейха усомниться в их собственной приверженности друг другу.

Но отпускать Ксандра одного… даже если знать, что не отпустить нельзя… Придется найти способ обеспечить его безопасность, защитить его.

— Остановитесь в «Лаундс» на Найтс-Бридж. — Уловила вопрос в его взгляде. — Доверьтесь мне. — Отвернулась, снимая со стула шарф. — Нам пора идти.

Он кивнул и встал.

— А вы?

— Я? — Сара накинула шарф на плечи и с улыбкой взглянула на Ксандра. — За меня не тревожьтесь.

Не успела она направиться к выходу, как Ксандр встал на пути и притянул ее к себе. Похоже, этот порыв удивил обоих. Так неожиданно: его руки нежно обвили ее спину, Сара руками и головой мягко ткнулась ему в грудь. Один только миг. Затем Ксандр отступил.

— Я… простите. — Он усиленно отыскивал перчатки в карманах пальто. — Это от волнения. Я… мне кажется, я не смогу не тревожиться за вас.

И вновь их взгляды встретились. Сара не могла понять, почему захотелось прильнуть к нему. Не делайте этого, Ксандр Джасперс. Не нужен вам такой риск. Но Сара знала: слишком поздно. Читала это в его глазах.

Не знала она лишь того, чем он готов пожертвовать, какую часть себя принести на жертвенный алтарь.

И это — больше всего остального — пугало ее.

Сенатор Шентен смотрел на пакетик чая, медленно вращавшийся над чашкой, на капли, которые, оторвавшись от пакетика, маленькими всплесками волновали поверхность ароматной коричневой жидкости. Он никогда не позволял себе обматывать нитью, как удавкой, беспомощный пакетик, выжимая из чаинок остатки заварки. Да и не очень-то ловко управлялся голыми пальцами с этим обжигающим мешочком, постоянно мучаясь от особой чувствительности. Нет, он попросту давал каплям стекать в чашку, не сводя глаз с бесконечного вращения. Пакетик быстро порхал, будто бабочка крылышком махала, потом почти замирал в неподвижности, прежде чем вслед за упругой нитью начать раскручиваться в обратный полет. И с каждым разом пакетик будто прибавлял в весе, вращения делались все менее и менее оживленными, пока наконец небольшой мешочек не обвисал, размягченный и холодный, на конце нити. Швырнув безжизненный пакетик в мусорную корзину рядом со столом, Шентен поднес чашку к губам. Чай успел из нестерпимо обжигающего стать просто горячим.

За окнами почти идеальное зимнее утро, свежее и прекрасное, охватывало Вашингтон. Сияющее солнце повсюду рассылало лучи, обещая тепло, но никак не спасая от стужи, которой несло от воды. Широкий простор будто застыл глянцевой открыткой под тонким слоем очищенного воздуха. Шентен, казалось, ощущал утренний холодок на затылке, делая очередной глоток горячего чая. В этот миг он весь отдавался на волю жарких волн, расходившихся по телу.

Впрочем, приятное бездумье было всего лишь кратким спасением от еженедельных забот. За прошедшие сорок лет он уже сжился с распорядком, которому подчинялись его рабочие часы на Холме. [13] На Капитолийском холме расположен комплекс зданий Конгресса США, где работают члены сената и палаты представителей, а также сотрудники аппарата парламента.

Его связи, как явные, так и негласные, сплетались во вполне солидную сеть, которая требовала тщательно выверенного подхода к повседневной деятельности. И в глубине души Шентен сознавал, что ему нравится эта размеренность, возможность предаваться проповедям и нравоучениям во время деловых завтраков и предобеденных совещаний, оправдывая свое прозвище «железного сенатора» (некогда один писака обозвал «железным» канцлера Бисмарка, что нимало не разгневало отважного политика).

Сознавая общественную значимость собственной персоны, этот немецкий пес (в газетах часто опечатывались: бес) войны превосходно знал, чего от него ждут избиратели. Бульдожьей хватки в битвах с правительством во имя строгой приверженности рыночной экономике и крепкой национальной безопасности во имя «прогрессивной стабильности» — эту фразу он сам пустил в оборот, не понимая либо не замечая ее очевидной несуразицы. Той несуразицы, что вознесла Рейгана, породила и восемь славных лет поддерживала в низах веру в консерватизм. Бурные были денечки, право слово! Тогда все сошлось воедино с ощущением безотлагательности, предвосхищения — только для того, чтобы полететь к чертям собачьим в нерадивом руководстве скептиков и неумех. Те, кто не понял, никогда не понимали, их испортила нелепая тяга к перемене. Подойти так близко и все пустить псу под хвост — мысли об этом бесили старика сенатора. Подобная неумелость явно требовала сменить тактику, испробовать новые подходы вместо привычных путей. Нет, отнюдь не привычная рутина официальных обязанностей превращала для сенатора чашку простого чая в столь чудодейственной силы эликсир. Ставка была больше.