Грег Айлс - Кровная связь

Малик издает звук, который я не могу расшифровать.

– Не следует порочить и недооценивать то, что вам не довелось испытать самой, Кэтрин. Впрочем, и бояться тоже. Я записал также и некоторые другие методы лечения, но сейчас не хочу говорить о них. Скажем так, применяемые мною методы очень неоднозначны по своей природе. Хотя, наверное, лучше будет употребить термин «взрывоопасны».

Некоторые другие методы лечения?

– Вы имеете в виду убийства?

– Сейчас я не могу обсуждать все детали снятого фильма.

Сердце у меня в груди бьется все так же учащенно.

– Вы планируете показывать его где-нибудь?

– Да, но в данный момент меня больше беспокоит его сохранность.

– Чего вы опасаетесь?

– Многие хотели бы, чтобы этот фильм просто исчез. Мой фильм и все мои записи. Эти люди панически боятся правды, которая известна мне.

– Если вы настолько обеспокоены, почему бы не обратиться в ФБР?

– ФБР хочет посадить меня в тюрьму за убийство.

– Если вы не виновны, какое это имеет значение?

– Есть разные степени невиновности.

– Я думаю, вы говорите о разной степени виновности, доктор.

– Это философский вопрос, на обсуждение которого у нас нет времени. Я сдамся властям, когда сочту момент подходящим. А пока что мне нужна ваша помощь. Вы сохраните мой фильм для меня?

– Послушайте, я не могу сделать этого, даже если бы и хотела. Скорее всего, ФБР установило за мной наблюдение. Они могут даже прослушивать наш разговор сейчас.

– Завтра, вполне вероятно, они это сделают. Но сейчас можно говорить открыто. У вас есть ручка?

Я обвожу глазами спальню, но не вижу никаких письменных принадлежностей. А моя сумочка осталась в «ауди», которая стоит на том берегу реки напротив острова ДеСалль.

– Нет, но у меня хорошая память.

– Тогда запомните номер телефона. Пять-ноль-четыре, восемь-ноль-два, девять-девять-четыре-один. Запомнили?

Я повторяю номер вслух, после чего заношу его в память телефона.

– Если вам потребуется поговорить со мной, – продолжает Малик, – оставьте сообщение по этому номеру.

– Я хочу поговорить с вами прямо сейчас. И не о вашем фильме.

– Тогда поспешите.

– Почему вы сказали, чтобы я не доверяла членам своей семьи?

– Я пытаюсь защитить вас.

– От чего?

Малик вздыхает, словно не будучи уверен в том, что у него есть время на разговор со мной.

– Семьи, подобные вашей, состоят из людей трех типов: насильники, те, кто отрицает существование насилия, и жертвы. Каждый член семьи играет одну из этих ролей. Когда жертва начинает копаться в своем прошлом и выдвигать обвинения в сексуальном насилии, остальные члены семьи превращаются в параноиков. Их интерес заключается в поддержании статус-кво. Вы угрожаете нарушить его, а чувства и эмоции, бурлящие вокруг сексуального насилия, зачастую приводят к убийствам.

– Это все заумные рассуждения психиатра, доктор. Я уже достаточно наслушалась их. У вас есть вполне конкретная информация о моей семье. О моем отце. Почему вы скрываете ее от меня?

– Я не ваш терапевт, Кэтрин.

– Я хочу, чтобы вы им стали. Я готова встретиться с вами, чтобы пройти сеанс.

– Вам не нужно разговаривать со мной наедине. Вам нужна группа. А мои дни в качестве практикующего психиатра, совершенно очевидно, сочтены.

– Почему мне нужна группа?

– Потому что в вашем случае мы имеем дело с сексуальным насилием. Одним из ключевых моментов насильственных взаимоотношений является их скрытность. И лечение у терапевта «один на один» может стать зеркальным отражением первоначальных насильственных отношений. При групповой терапии подобный цикл скрытности нарушается.

– Послушайте, это вы выбрали меня, верно? Это вы начали эти скрытые отношения. Я готова разговаривать с вами сейчас, и теперь нас не подслушивает ФБР.

– Вам нужен сеанс? Сохраните мой фильм для меня. Этим вы окажете услугу и себе.

Я испытываю непреодолимое искушение. Я хочу увидеть, чем на самом деле занимается Малик за закрытыми дверьми своего кабинета. Но ФБР может прослушивать этот звонок.

– Я хотела бы посмотреть его, но не могу обещать, что сохраню его для вас.

– Тогда у нас нет причин для встречи.

– Да за каким чертом вам вообще со мной встречаться? Я же могу привести с собой ФБР. Для чего вы идете на такой риск?

– Здесь нет никакого риска, Кэтрин. Мне и в самом деле кое-что известно о вашем отце. Я знаю, почему он был убит. А если вы приведете с собой ФБР, я этого никогда не скажу.

В кои-то веки я опережаю Малика на шаг.

– Я уже знаю, почему был убит мой отец.

– Нет, не знаете. Вы не знаете ничего.

Сердце у меня в груди трепещет, как крылышки перепуганной пташки.

– Зачем вы играете со мной в эти игры? Мне всего лишь нужна правда.

Малик понижает голос.

– Вам уже известна правда, Кэтрин. Она навеки запечатлелась в извилинах вашего мозга. Вам всего лишь нужно убрать шелуху, которая наслоилась на нее.

– И как я это сделаю?

– А вы уже делаете это. Просто следуйте за воспоминаниями – туда, куда они поведут вас. И правда сделает вас свободной.

– Я не могу больше ждать! Кто-то пытается убить меня.

Малик глубоко вздыхает.

– Почему у вас случались приступы паники на месте преступления в Новом Орлеане?

– Я не знаю. А вы?

– Перестаньте, Кэтрин. Вы знаете, в чем заключается лечение. Я всего лишь подталкиваю вас к тому, чтобы вы сами находили ответы.

– Вы трахаете мне мозги, вот что вы делаете!

– Кто, по-вашему, пытался убить вас сегодня?

– Это мог быть один черный парень, который знал моего отца много лет назад. Я не знаю. А вы?

– Нет. Но вы знаете. Если только будете думать в нужном направлении.

– Вы сказали, что убийства в Новом Орлеане связаны и одновременно нет с моей личной жизнью. Что вы имели в виду?

– Как, по-вашему, что я имел в виду?

Я закрываю глаза и пытаюсь не сорваться и не заорать во весь голос. Я ощущаю себя героиней романа Кафки. На каждый вопрос вместо ответа следует очередной вопрос – всем вокруг известна явная правда о моей жизни, но сама я ее не вижу.

– Что вы пытаетесь мне сказать? Все постоянно спрашивают меня о том, не была ли я вашей пациенткой. Это вы внушили им такую мысль?

– А вы сами не думаете, что в какой-то момент могли бы быть моей пациенткой?

– Я кладу трубку через пять секунд.

– Нет, вы этого не сделаете. Моя экспериментальная группа называется «группа X». Это вам ни о чем не говорит?

«Группа X»?

– Нет. А что, должно?

– У нас нет времени, – роняет Малик, и в голосе его внезапно звучит нетерпение. – Сейчас нет, во всяком случае. Но я по-прежнему хочу побеседовать с вами – и желательно на камеру. Вы согласны разговаривать на камеру?