Грег Айлс - Кровная связь

– Что? Нет.

– Тогда…

– Я думала, что ФБР конфисковало все ваше видеооборудование.

– У меня по-прежнему есть с собой камера. И достаточно хорошая. Послушайте, вы пока не можете этого понять, но во всем происходящем есть симметрия. Основополагающая симметрия всех событий, и вы оцените ее, когда увидите. Нам необходимо подыскать безопасное место для встречи – такое, где никто не помешает нам поговорить спокойно. Мы должны встретиться с вами завтра. Когда мы закончим, вы заберете с собой мой фильм. И после этого я сдамся ФБР.

– Почему бы вам просто не оставить фильм у адвоката?

– Потому что я презираю адвокатов. Я намерен защищать себя сам.

Разумеется.

– Я не хотел бы выглядеть грубым и невежливым, – говорит Малик, – но если вы не придете или если приведете с собой ФБР, то никогда не узнаете разгадки тайны собственной жизни. К сожалению, я пробыл в одном месте и так слишком долго. Вы помните номер телефона, который я дал вам?

Я выплевываю ему номер, как если бы это было ругательство.

– Хорошо. Позвоните завтра и оставьте номер, по которому я мог бы связаться с вами. Только не номер вашего сотового. И не будьте слишком общительны и доверчивы с Джоном Кайзером. На самом деле ему плевать на всех нас.

Телефонная трубка у меня в руках умолкает.

Я чувствую себя так, словно меня вот-вот стошнит.

Я уже знаю, почему был убит мой отец.

Нет, не знаешь. Ты ничего не знаешь.

Страх хуже смерти. Смерть – это всего лишь окончание жизни, и мне это хорошо известно. А с тем, что я знаю, я могу сражаться. Можно справиться со всем, что имеет имя и названо вслух. Но с тем, что скрывается в тени, нельзя сражаться, как нельзя вынести его. Сейчас вся моя жизнь представляется сплошной тенью, некоей инсценировкой, призванной скрыть отсутствие моего подлинного прошлого. Потому что на каждое сохранившееся у меня воспоминание о детстве приходятся тысячи утраченных. Я всегда это знала. После определенного момента времени позади у меня не было ничего. Когда другие дети вспоминали тот или иной случай из незабываемого времени, когда были карапузами, я тоже оглядывалась назад и утыкалась в глухую стену. Ребенком без детства – вот кем я себя чувствовала. И никогда не понимала, почему.

Сегодня днем я решила, что нашла ответ. Сколь бы ужасным он ни был, все-таки он позволил мне обрести твердую почву под ногами. Но теперь эта почва заколебалась, и сейсмический толчок был вызван всего несколькими словами, слетевшими с губ психиатра. Вы ничего не знаете…

Я не хочу думать о том, что сказал мне доктор Малик.

Я хочу, чтобы вопросы закончились.

Я хочу выпить.

Ладно, вместо выпивки я хочу принять валиум. Но не могу. И мысль о том, почему – из-за ребенка у меня в животе, – внезапно заставляет взбунтоваться мой только что съеденный ужин, бифштекс с яйцами. Я падаю на колени и сгибаюсь над унитазом. Меня тошнит, меня бьет крупная дрожь, как бывало много раз после самых головокружительных попоек. Обняв толчок, я чувствую, что из моего тела улетучивается жизненная субстанция и я словно становлюсь прозрачной. Я уже испытывала это ощущение раньше. Я хочу встать, подойти к зеркалу и убедиться, что ошибаюсь, но не могу заставить себя взглянуть в него. Вместо этого я включаю горячую воду, влезаю под обжигающие струи, а потом, съежившись, опускаюсь на дно ванны.

Кожа у меня становится ярко-красной. Вода поднимается сначала мне до бедер, а потом до самого края ванны. Я закрываю кран и откидываюсь на спину, с головой уходя под воду. Здесь слова Малика не смогут причинить мне вреда. Они исчезнут, как слова, брошенные в вакуум, как крик, раздавшийся в открытом космосе. Но ведь значение имеют не сами его слова, а смысл, что они скрывают. Спрятанный ключ, который ждет только того, чтобы я нашла его. Как и Джон Кайзер, Малик спросил, не думаю ли я, что когда-либо была его пациенткой. Это не тот вопрос, который можно задать нормальному человеку. Его можно задать человеку, страдающему болезнью Альцгеймера. Или амнезией. Или…

Что-то происходит. Я плаваю в невесомости. Вода не стоит спокойно в ванне… она разбивается на миллионы капелек, которые парят в воздухе. Вязкая и тягучая жидкость вырывается наружу из моих пор подобно паническому ужасу. Под слоем обжигающе-горячей воды она кажется мне наледью на коже. Вам не кажется, что в какое-то время вы могли бы быть моей пациенткой? Этот вопрос врач неизменно задает пациенту, страдающему диссоциативным расщеплением личности. Тем, что раньше называли «множественное изменение личности»… Иногда диссоциация, наблюдающаяся во время сексуального насилия, оказывается настолько глубокой и многократной, что разум расщепляется на несколько частей, чтобы отгородиться от боли…

– Нет, – громко говорю я, стиснув кулаки так, что ногти впиваются в ладони. – Это невозможно.

Я уверена, что никогда не обращалась к Натану Малику в качестве пациентки. Но следует помнить, что «я» – весьма проблематичное местоимение в устах того, кто страдает множественным расщеплением личности. «Я» могла не обращаться к Малику, тогда как «кто-то другой», живущий в моем мозге, вполне мог.

Дезориентация, которую я сейчас испытываю, очень похожа на провалы в памяти после алкогольного опьянения или на то чувство, с которым я приходила в себя после гипоманиакального состояния. Я знаю, что была где-то – на вечеринке, к квартире, в доме, – но не помню, что там делала. Как далеко все зашло. Но тем не менее, несмотря на все сходство, я еще никогда не чувствовала себя настолько оторванной от себя самой, чтобы задуматься о возможности существования отдельной жизни.

– Успокойся, – говорю я дрожащим голосом. – Что сказал Малик перед этим?

Мы говорили о групповой терапии… Он сказал: «Не следует порочить и недооценивать то, что вам не довелось испытать самой, Кэтрин». Неужели он произнес бы эти слова, если бы я когда-либо входила в состав его «группы X»? На меня накатывает волна безмерного облегчения, но быстро исчезает. А не могла ли я общаться с Маликом один на один в состоянии расщепления личности, а потом забыла об этом или подавила эти воспоминания? Я не помню такого, но ведь я не помню и сексуального надругательства над собой в детстве. Что отнюдь не значит, что его не было. Или, быть может, Малик знает обо мне столько, потому что я сама рассказала ему об этом?

Я с трудом поднимаюсь из ванны и брызгаю холодной водой из раковины себе в лицо. Пока я рассматриваю в зеркале свои покрасневшие глаза, по телу у меня пробегает дрожь, предвестница ужасающей мысли. В какой-то момент во время нашего телефонного разговора у меня возникло чувство, что Малик хочет дать мне понять, что пациентки являются его любовницами. Или бывшими любовницами. А не мог ли он удовлетворить свое вожделение во время сеанса со мной, о котором у меня не осталось воспоминаний? Я до сих пор не забыла шок, который испытала, когда фотография Малика выползла из факса моего деда. Я была уверена, что вижу его лицо за последние десять лет впервые. Но какова цена моей уверенности? Стоит только впустить на порог мысль о том, что не помнишь отрывков своего прошлого, как можно предположить все, что угодно. А для того, с кем уже случались маниакальные эпизоды и потери памяти после опьянения, это не такой уж и большой шаг.