Джонатан Келлерман - Дьявольский вальс

– Тоже личный?

– Нет. Что тебе известно об институте химических исследований Ферриса Диксона?

– Никогда не слышал о таком. А что?

– Он выдал субсидию одному врачу в Западной педиатрической. И больница выплачивает свою долю в этой субсидии.

– Серьезно? И кто этот парень?

– Токсиколог по имени Лоренс Эшмор. Он написал работу по эпидемиологии – что-то о детском раке.

– Эшмор... Никогда не слышал о нем. Какой эпидемиологией он занимается?

– Пестициды и процент заражения. В основном теоретическая работа, игра с числами.

Рауль фыркнул:

– Сколько же денег отпустил ему этот институт?

– Почти миллион долларов.

Молчание.

– Что?

– Это правда, – подтвердил я.

– И больница выплачивает свою долю в субсидии?

– Круто, да?

– Абсурд. Как называется этот институт?

– Институт Ферриса Диксона. Он субсидировал еще только одну работу, но дал значительно меньше. Какой-то экономист по фамилии Зимберг.

– С выплатой своей доли субсидии... Гм-м, я проверю это. Спасибо за подсказку, Алекс. И подумай о моем предложении. Солнце сияет и здесь.

Майло мне не позвонил, и я начал сомневаться, что он приедет на нашу встречу в восемь часов. Когда он не появился и в двадцать минут девятого, я решил, что нашей встрече помешало то, что задерживало его в Центре Паркера. Но в восемь тридцать семь в мою дверь позвонили, я открыл ее и увидел своего друга. Позади него стоял еще кто-то.

Пресли Хененгард. Его лицо маячило над плечом Майло, как зловещая луна. Его рот был маленьким, как у младенца.

Майло заметил выражение моих глаз, подмигнул мне, сигнализируя, что все в порядке, положил руку мне на плечо и вошел. Хененгард замешкался на минуту, но все же последовал за ним. Руки прижаты к бокам. Пистолета с собой нет. Пиджак не вздувается, никаких признаков принуждения.

Эта парочка выглядела как полицейский наряд.

– Через минуту я присоединюсь к вам, – произнес Майло и шмыгнул в кухню.

Хененгард остался стоять в холле. Большие кисти его рук были покрыты пятнами. Глаза обегали комнату. Дверь все еще была не заперта. Я закрыл ее, он не пошевелился.

Я прошел в гостиную. И хотя не мог расслышать его шагов, знал, что он следует за мной.

Он подождал, пока я сяду на кожаный диван, расстегнул свой пиджак и опустился в кресло. Его живот навис над поясом, натягивая белую плотную ткань сорочки. Все остальное тело было широким и плотным. Розовая, как цветок вишни, кожа шеи нависала над воротником сорочки. Пульс сонной артерии бился ровно и быстро.

Я слышал, как Майло возится на кухне.

– Приятная комната. Хороший вид из окна? – проговорил Хененгард.

Я впервые услышал его голос. Интонации Среднего Запада, тон средней высоты со склонностью к пронзительности. Если слушать по телефону, возникнет представление о не столь крупном мужчине.

Я ничего не ответил.

Он сложил руки на коленях и опять принялся разглядывать комнату.

Из кухни продолжал доноситься шум.

Он повернулся в сторону кухни и сообщил:

– Что касается меня, я считаю, что частная жизнь людей – это их дело. Мне она полностью безразлична до тех пор, пока не мешает их работе. Обстоятельства складываются так, что я могу помочь ему.

– Замечательно. Не хотите ли сообщить мне, кто вы?

– Стерджис утверждает, что вы можете хранить тайны. Очень немногие люди умеют это делать.

– Особенно в Вашингтоне?

Непроницаемый взгляд.

– Или в Норфолке, штат Вирджиния?

Он вытянул губы, и его рот превратился в недовольный маленький бутончик. Усы над ним казались всего лишь пятном мышиного цвета. Уши без мочек были тесно прижаты к голове и сразу же переходили в бычью шею. Несмотря на сезон, он был в сером костюме из плотной шерсти. Брюки с отворотами, черные полуботинки с замененными подметками и голубая ручка в нагрудном кармане. На лбу по границе волос выступал пот.

– Вы пытались следить за мной, – сказал он. – Но на самом деле у вас нет даже представления о том, что происходит.

– Интересно, а я чувствовал, что следят за мной.

Он покачал головой. Бросил строгий взгляд. Будто был учителем, а я, ученик, сделал ошибочное предположение.

– Тогда просветите меня, – предложил я.

– Мне нужно получить от вас обещание соблюдать абсолютную секретность.

– В отношении чего?

– Всего, что я расскажу вам.

– Это слишком широко.

– Именно это мне и необходимо.

– Это имеет отношение к Кэсси Джонс?

Он начал отбивать пальцами дробь на коленях.

– Не прямое.

– Но косвенно касается ее?

Он не ответил.

– Вы хотите получить от меня обет молчания, но сами не поступаетесь и словом. Вы, должно быть, работаете на правительство?

Молчание. Он изучает рисунок моего персидского ковра.

– Если это компрометирует Кэсси, – продолжал я, – я не могу обещать ничего.

– Вы ошибаетесь. – Он еще раз покачал головой. – Если бы вы действительно заботились о ней, то не мешали бы мне.

– Что так?

– Я могу помочь и ей.

– Вы очень заботливый человек, правда?

Он пожал плечами.

– Если вы в состоянии прекратить издевательства над ребенком, то почему не делаете этого?

Он перестал барабанить по коленям и соединил указательные пальцы.

– Я не говорил, что всемогущ. Но я могу быть полезен. Ведь вы до сего времени еще ничего не достигли, так ведь?

Прежде чем я успел ответить, он подскочил с места и направился в кухню. Вернулся с Майло, который нес три чашки кофе.

Взяв себе одну, Майло поставил две другие на кофейный столик и уселся на другом конце дивана. Наши взгляды встретились. Он слегка кивнул головой. Намек на извинение.

Хененгард снова уселся в кресло, но только не в то, с которого только что встал. Ни он, ни я не прикоснулись к кофе.

– Скоол [58], – проговорил Майло и отпил из чашки.

– Ну и что теперь? – спросил я.

– А-а, у него не очень хорошо получается насчет очарования, – догадался Майло. – Но, должно быть, он сможет сделать то, что обещает.

Хененгард повернулся к полицейскому и свирепо посмотрел на него.

Майло скрестил ноги и продолжал потягивать кофе.

– Ты здесь без принуждения, а? – поинтересовался я.

Майло ответил:

– Все относительно, – и обратился к Хененгарду: – Перестань играть в детские игры агента ФБР и сообщи человеку хотя бы некоторые сведения.

Хененгард еще секунду посверкал на него глазами. Повернулся ко мне. Посмотрел на свою чашку кофе. Коснулся усов.

– Эта ваша теория, – начал он, обращаясь ко мне, – насчет того, что Чарльз Джонс и Джордж Пламб губят больницу – с кем вы ее обсуждали?

– Это не моя теория. Все служащие клиники считают, что администрация губит ее.

– Да, но все служащие не заходят так далеко, как вы. С кем еще вы разговаривали, кроме Луиса Б. Сестера?