Джонатан Келлерман - Дьявольский вальс

– Не очевидны, но я очень внимательно провожу осмотр, Алекс. Дети осматриваются весьма тщательно.

– А можно ввести инсулин в организм другим путем? Стефани отрицательно покачала головой, мы продолжали спускаться вниз.

– Конечно, есть оральные гипогликемические лекарства, но их метаболиты [24]были бы видны при токсикологических анализах.

Вспомнив об увольнении Синди из армии по причине слабого здоровья, я спросил:

– А есть в семье больные диабетом?

– Кто-то, кто делится с Кэсси инсулином? – Стефани покачала головой. – В самом начале, при исследовании обмена, веществ у Кэсси, мы проверили обоих – и Чипа, и Синди. Все в норме.

– Что ж, хорошо, – проговорил я, – просто повезло, что удалось это обнаружить.

Стефани остановилась и поцеловала меня в щеку.

– Я ценю твои замечания, Алекс. Я так рада, что имею дело с биохимией, иначе рискую потерять из виду другие возможности.

Вернувшись на цокольный этаж, я поинтересовался у охранника, где находится отдел кадров. Он осмотрел меня с головы до ног и ответил, что прямо здесь, на этом этаже.

Оказалось, нужный мне отдел располагался там же, где и раньше. Две женщины сидели за пишущими машинками, третья раскладывала бумаги по папкам. Она и подошла ко мне. Соломенного цвета волосы, остренькое личико, лет под шестьдесят. Под карточкой-пропуском висел круглый, показавшийся мне самодельным, значок, на котором была прикреплена фотография большой лохматой овчарки. Я объяснил, что хочу послать открытку с выражением сочувствия вдове доктора Лоренса Эшмора, и попросил его домашний адрес.

– О да, это ужасно, не правда ли? Что происходит с этим заведением?! – сказала она прокуренным голосом и пролистала папку размером с небольшой городской телефонный справочник. – Вот, пожалуйста, доктор. Норт-Виттиер-драйв в Беверли-Хиллз. – Она назвала улицу в 900-м квартале.

Северная сторона Беверли-Хиллз – район лучших земельных участков, 900-й квартал расположен прямо над бульваром Сансет. Лучший из лучших. Ясно, что Эшмор жил на средства намного большие, чем субсидии на научную работу.

Служащая вздохнула:

– Бедняга. Это говорит о том, что безопасность купить нельзя.

– Да, согласен.

– Хотя как сказать...

Мы обменялись понимающими улыбками.

– Милая собачка, – заметил я, указывая на значок.

Женщина расцвела:

– Это моя драгоценность – мой чемпион. Я развожу староанглийскую породу за их характер и работоспособность.

– Это, наверное, интересно.

– Больше чем интересно. Животные отдают нам все, ничего не ожидая в ответ. Мы могли бы кое-чему поучиться у них.

Я кивнул.

– Еще один вопрос. С доктором Эшмором работал некто Д. Кент Херберт. Медицинский персонал хотел бы сообщить ему о благотворительном фонде, установленном клиникой в честь доктора Эшмора, но его не могут разыскать. Мне дали поручение связаться с ним, но я не уверен даже, продолжает ли он работать у нас, поэтому, если у вас есть его адрес, я был бы вам весьма благодарен.

– Херберт. Гм. Значит, вы полагаете, он ушел из клиники?

– Не знаю. Мне кажется, в январе и феврале его фамилия еще была в списках на зарплату, если это вам поможет.

– Возможно. Херберт... Надо посмотреть.

Подойдя к своему столу, женщина сняла с полки другую толстую папку.

– Херберт, Херберт, Херберт... Ну вот, здесь есть парочка Хербертов, но, кажется, оба они вам не подойдут. Роланд Херберт из пищеблока и Дон Херберт из токсикологии.

– Скорее всего, это Дон. Доктор Эшмор специализировался именно в токсикологии.

Служащая поморщилась:

– Дон – это женское имя. Мне казалось, вы разыскивали мужчину.

Я беспомощно пожал плечами:

– Вероятно, какая-то путаница. Врач, сообщивший мне это имя, не знал лично Херберта, поэтому мы оба решили, что это мужчина. Прошу извинения за мужской шовинизм.

– О, не беспокойтесь из-за такой ерунды, – воскликнула служащая. – Я в эти дела не ввязываюсь.

– А есть ли у этой Дон средний инициал К?

Она посмотрела в документы:

– Да, есть.

– Ну, тогда это она. Меня просили разыскать Д. Кент Херберт. А какая у нее должность?

– Хм, пять тридцать три А – сейчас посмотрю... – Она пролистала страницы еще одной книги. – Похоже, она была ассистентом по научной работе. Первая степень.

– Она случайно не перешла в другое отделение?

Посмотрев еще в одной папке, женщина ответила:

– Нет. Похоже, она уволилась.

– Гм... А у вас есть ее адрес?

– Нет, ничего. Мы выбрасываем личные дела через тридцать дней с момента ухода – у нас серьезная проблема с помещениями.

– Когда именно она уволилась?

– Это я могу вам сказать. – Она перелистнула несколько страниц и указала на непонятную для меня кодированную запись. – Вот здесь. Вы правы – в феврале она еще работала. Но это был ее последний месяц здесь – она предупредила об уходе пятнадцатого, и официально вычеркнута из списка на зарплату двадцать восьмого.

– Пятнадцатого, – повторил я. На следующий день после того, как она взяла историю болезни Чэда Джонса.

– Да. Посмотрите: два тире пятнадцать.

Я покрутился в отделе кадров еще несколько минут, слушая рассказ о ее собаках. Но думал я о двуногих созданиях.

В 3.45 пополудни я покинул автостоянку. В нескольких футах от выезда полицейский на мотоцикле выписывал какой-то медсестре квитанцию на штраф за нарушение правил перехода улицы. Медсестра казалась разъяренной; лицо полицейского напоминало пустой бланк.

Движение на бульваре Сансет было блокировано из-за столкновения четырех автомашин, суматохи, устроенной любителями поглазеть на происшествие, и сонливости дорожных полицейских. Я потратил час, чтобы добраться до безжизненного зеленого островка – той части бульвара, которая принадлежала Беверли-Хиллз. На небольших, поросших бермудской травой холмах громоздились покрытые черепицей особняки, настоящие монументы в честь своих хозяев, украшенные неприступными воротами, теннисными кортами под навесами и неотъемлемой армией немецких автомашин.

Я проехал мимо поросшего сорняками участка размером со стадион, на котором когда-то стоял особняк Ардена. Сорняки уже превратились в сено, все деревья погибли. Дворец в средиземноморском стиле недолго служил игрушкой двадцатилетнему арабскому шейху – его превратили в факел неизвестные личности, чьи эстетические чувства были оскорблены зеленой краской тошнотного оттенка и идиотскими статуями с черными пятнами на лобке, или просто испытывающие ненависть к иностранцам. Какова бы ни была причина поджога, много лет ходили слухи, что участок будет разделен и вновь застроен. Но резкое падение спроса на рынке недвижимости притушило этот оптимизм.