Дэвид Пис - 1977. Кошмар Чапелтауна

В аду, полном фейерверков, ее нет, я один.

– Еб…

Я держу Джо Роуза за горло, комната наполнена густым дымом, матрас прислонен к окну, две семерки нарисованы на каждой свободной поверхности, глупая обдолбаная мартышка со страху готова наложить в штаны.

– Я тебя убью.

– Я знаю, я знаю.

– Говори…

Он трясется, закатив глаза к потолку, заикаясь:

– Дженис?

– Говори.

– Я не знаю, где она, слышь, я клянусь!

Я сую ему пальцы в ноздри, подношу ключи к его большим карим глазам.

– Не надо. Я клянусь.

– Я тебя убью.

– Я знаю, слышь, я знаю.

– Говори.

– Что говорить? Я не знаю, где она.

– Но ты знаешь, что ее нет?

– Это каждый, бля, придурок знает.

– А ты скажи мне то, чего не знает ни один, бля, придурок.

– Например?

– Например, кто был ее сутенером?

– Кто был ее сутенером? Слышь, ты че, шутишь, да?

– Какие тут, бля, могут быть шутки?

– Эрик.

– Эрик Холл?

– А ты че, не знал?

– Она его информировала.

– Ясное, бля, дело. А он был ее сутенером.

– Ты мне врешь, Джо.

– Ты че, бля, в натуре не знал?

Я хватаю его за горло.

– Я тебе клянусь, слышь. Эрик Холл был ее сутенером. Спроси любого.

Я смотрю в эти большие карие глаза, в эти большие слепые карие глаза и начинаю сомневаться.

– Слышь, она вернется, – говорит он. – Как бумеранг. Они все возвращаются.

Я отпускаю его – он падает на пол.

Я иду к тому, что осталось от двери, к разбитому дереву, к расколотым семеркам.

– Кроме тех, которые попадаются твоему Капитану Джеку, – говорит он. – Кроме тех, которые попадаются в его пиратские сети.

– Позвони мне, Джо. Как только услышишь хоть малейший шорох – сразу позвони.

Он кивает, трет шею.

– Иначе я вернусь и тебя убью.

В аду, полном фейерверков, ее нет, я один – посреди улицы.

Я снова набираю номер. Луизы нет.

Я снова и снова набираю номер. Луизы нет.

Я набираю номер больницы, но меня не соединяют.

Я набираю Йорк, и спустя десять минут сестра говорит мне, что господин Рональд Прендергаст умер сегодня утром от гематомы, образовавшейся в результате травм, нанесенных ему во время ограбления.

Я поднимаю глаза и вижу небо сквозь кроны деревьев.

Вижу дождь.

Я снова набираю номер. Луизы нет.

Я снова и снова набираю номер. Луизы нет.

Я набираю номер больницы, но там бросают трубку.

Хер с Карен Бернс.

Хер с Джо Роузом.

Хер с Рональдом Прендергастом.

Хер с чертовым Потрошителем.

Хер с Морисом.

Хер с Биллом.

Хер с Луизой.

Хер с ними со всеми.

Ее нет:

Меня нет.

В аду.

Колотясь в двери, колотя по мордам, выламывая двери, выкручивая руки, ища ее, ища себя.

В аду, в угнанной машине.

Эрик Холл, следователь Эрик Холл, сотрудник брэдфордского отделения полиции на Джейкобс Уэлл, и я – там, на Джейкобс Уэлл, жду в угнанной машине, его машине, машине Эрика, в той, что я угнал от его дома в Делхоме:

Никого нет дома, таксист уехал, мои деньги – тоже.

Вокруг его маленького замка, через дождь на оконных стеклах, сетки и раздвинутые занавески, выломав его заднюю дверь, через запах псины, семейные фотографии, в его кабинет с большими окнами и видом на поле для игры в гольф, в его коробки с медалями и старинными монетами, ища хоть что-нибудь, хоть какой-нибудь кусочек Дженис, хоть малюсенький кусочек, ничего не находя, унося с собой деньги, оставленные в прихожей для прислуги, и ключи от его новенькой «Гранады-2000» цвета морской, бля, волны.

Падла.

Вниз по Галифакс-роуд, поворот на Торнтон-роуд, через Аллертон в Брэдфорд, одна дорога – прямехонько в Джейкобс Уэлл.

Радио:

– Сегодня рано утром в Рочдейле был найден без сознания мистер Клайв Петерсон, почтальон-стажер. Предположительно, он пытался помешать неизвестным, вторгшимся в помещение почтового отделения на Хейвуд-роуд. Полиция по обе стороны от Пеннинских гор расследует возможность связи данного инцидента с серией подобных преступлений, совершенных в Йоркшире. Мистер Рональд Прендергаст, проживавший в Селби, на Нью Парк-роуд, скончался сегодня, не приходя в сознание, после стычки с неизвестными, пытавшимися ограбить его почтовое отделение 4 июня этого года. Мистер Прендергаст – второй почтальон, убитый за последние два месяца. Пресс-атташе Министерства связи сообщил…

Падлы.

Педаль в пол.

Одна дорога – прямо к нему, к Эрику Холлу, к следователю Эрику Холлу.

Падла.

На стоянке, пустой по случаю государственного выходного, пытаясь собраться с мыслями, пытаясь спокойно все обдумать, под дробь дождя по крыше, под бесконечное жужжание радио:

– По заявлению Королевского автоклуба, дороги Великобритании – в худшем состоянии за последние десятилетия…

Ожидается дождь и порывистый ветер.

– Погода – единственный враг самого большого праздника за последнюю четверть века…

Я хочу, чтобы на моей улице тоже был праздник, я выхожу из машины Эрика и ищу телефонную будку.

В аду, в угнанной машине, среди красных фонарей.

Я сижу на капоте его новенькой «Гранады-2000» цвета морской волны и жду.

Он идет через пустую стоянку, в замшевой куртке в разгар лета, его светлые, мокрые от дождя волосы прилипли к черепу, усы поникли, он видит меня, узнает машину, свою машину, пускается бегом, зверея от злости, как я и предполагал, и тут до меня доходит, как далеко я зашел, а ведь сейчас – пять часов вечера, понедельник, 6 июня 1977 года, только сейчас до меня доходит, но назад дороги нет.

Я – здесь.

– Ах ты, сволочь! – кричит он. – Это моя, бля, тачка. Как ты… Что за…

Он сталкивает меня с капота на асфальт, бросается на меня, мы катимся по лужам, он бьет меня по виску.

Но это – все, что ему причитается.

Я даю сдачи, раз, два, он оказывается подо мной, его щека прижата к асфальту:

– Где она, Эрик?

Он пытается сбросить меня, потом пытается что-то сказать; кровь с его губ сочится на землю. Я поднимаю его за то жалкое дерьмо, которое он считает своими волосами:

– Где она, мать твою?

– А я, бля, откуда знаю, падла ты гнойная. Она же – твоя баба…

Я впечатываю его череп в асфальт, снова оттаскиваю, его взгляд плавает, и я говорю себе: перестань, перестань, так больше нельзя, так больше нельзя, так больше нельзя, иначе ты его убьешь, иначе ты его убьешь, иначе ты его убьешь, у него идет кровь, и тогда мне – …здец, я сжимаю его морду в руках до тех пор, пока он не наводит фокус, и говорю:

– Эрик, не заставляй меня сделать это еще раз.

Он кивает, но я не знаю, что это значит.

– Эрик, я знаю, что ты был ее сутенером.

Он все еще кивает, но это может значить все, что угодно.

– Эрик, эй.

Я хлещу его по жирным розовым щекам, по капиллярам, лопнувшим от повышенного давления, по застрявшим между ними крупицам гравия.