Нелсон Демилл - Ночная катастрофа

Кейт ничего не ответила, и я продолжил:

— Ты что-нибудь слышала о фильме Запрудера?

Кейт кивнула.

— Значит, ты помнишь, что парень по фамилии Запрудер снял на кинопленку тот момент, когда кортеж президента Кеннеди проезжал мимо Техасского книгохранилища. Запрудер тогда вел съемку восьмимиллиметровой ручной кинокамерой фирмы «Белл энд Хауэлл». Длительность этого фрагмента составляет ровно двадцать шесть секунд. Надеюсь, ты его видела?

Кейт опять кивнула.

— Представь, я тоже. Я даже видел этот фрагмент в цифровой записи, прокручивавшийся на замедленной скорости. Естественно, сразу возник вопрос, сколько всего было выстрелов и откуда стреляли. И что интересно, все отвечали на этот вопрос по-разному.

Кейт еще с минуту хранила молчание, потом сказала:

— Тем не менее мы ничего не можем сказать о записи, сделанной той парочкой, пока не найдем ее и не просмотрим.

Официант убрал тарелки прежде, чем я успел доесть остатки пасты с кальмаром. Тогда я переключился на пиво, а Кейт, сделав глоток искрящейся минеральной воды, глубоко о чем-то задумалась.

Я склонялся к мысли, что Кейт сообщила-таки кое-кому о своих догадках в связи со сделанной на пляже видеозаписью и люди, которым она об этом сказала, разделяли ее уверенность в том, что разгадка тайны рейса 800 заключена именно в этой видеопленке.

И здесь на сцене должен был появиться не кто иной, как Джон Кори — скептик, циник, реалист и даже отчасти шут, норовивший обратить все в фарс. Тут, правда, необходимо заметить, что я живу на свете на четырнадцать лет дольше Кейт Мэйфилд и многое повидал, возможно, даже слишком многое. Я пережил множество разочарований — и как коп, и как человек. Я видел разгуливавших на свободе убийц и знаю, что сотни преступлений или остаются нераскрытыми и отправляются в архив, или сходят преступникам с рук. Кроме того, я видел лгавших под присягой свидетелей, не слишком компетентных следователей и прокуроров, неквалифицированных экспертов, психически неуравновешенных адвокатов, глупых судей и тупых присяжных.

Но я видел на службе и кое-что хорошее: иногда судебная машина срабатывала, как хорошо отрегулированный и смазанный механизм, и тогда истина и справедливость торжествовали. Увы, такие случаи были до обидного редки.

Когда нам принесли кофе, Кейт спросила:

— Это правда, что в полиции существует негласное правило не выдавать своих?

— Никогда о таком не слышал.

— А может один коп полностью довериться другому?

— Так оно и происходит в девяноста девяти процентах случаев. Впрочем, когда речь заходит о женщинах-полицейских, этот показатель снижается до пятидесяти процентов. Но к женскому персоналу ФБР это, ясное дело, не относится.

Кейт улыбнулась, наклонилась ко мне и сказала:

— В объединенной группе, расследовавшей обстоятельства катастрофы, было не меньше сотни копов, которые работали на Лонг-Айленде. Столько же занимались этим делом, оставаясь в городе. Среди них наверняка найдутся люди, которым известно кое-что ценное.

— Я тебя понял.

Она взяла меня за руку и произнесла:

— Если станет уж слишком горячо, бросай это дело. Ну а если попадешь в беду, обещаю, что возьму вину на себя.

Я не знал, как быть: то ли пропустить ее слова мимо ушей, то ли напомнить ей, что если бы не это дело, к которому она меня всячески подталкивала, то ни о какой беде — даже предполагаемой — мы бы сейчас не говорили. Сказал я, однако, другое:

— Послушай, помимо желания узнать правду, добиться справедливости и тому подобного, что еще заставляет тебя продолжать копаться в этом деле?

— Какая же еще тебе нужна мотивация? — удивилась Кейт. — Конечно, мной движет исключительно стремление к правде и справедливости. Ну а если это был террористический акт, совершенный гражданами другого государства, то еще и патриотические чувства. Разве этого мало?

Правильным ответом в данном случае было бы «мало». Именно это Джон Кори и сказал бы лет двадцать назад. Но сейчас я пробормотал нечто маловразумительное вроде: «Да, похоже, что так…»

Кейт мое бормотание не понравилось, и она сказала:

— Ты должен верить в то, что делаешь, и знать, зачем это делаешь.

— Хорошо, я скажу тебе, зачем это делаю. Я занимаюсь расследованиями, потому что мне это нравится. Работа детектива тренирует ум, будит воображение и позволяет испытать чувство интеллектуального превосходства над теми болванами, которые нами командуют. Это к вопросу о моей приверженности правде и справедливости. Иными словами, иногда я делаю добрые дела, но мотивация у меня другая. При этом, конечно, правда и справедливость полностью не игнорируются, но остаются как бы на заднем плане. Так что если ты собираешься заниматься этим исключительно из любви к истине, то, как говорится, флаг тебе в руки. Только не думай, что я способен разделить твой идеализм.

Кейт молчала не меньше минуты, потом сказала:

— Я принимаю твою помощь даже на таких условиях. Что же касается твоего цинизма, то над его искоренением мы сможем поработать в другое время.

— О'кей. Так и порешим: я буду делать дело, а ты — сидеть тихо и не высовываться. И если меня из-за этого даже выгонят с работы, я буду продолжать заниматься этим делом — как частное лицо. Если подумать, так будет даже удобнее — для нас обоих.

Кейт спросила:

— Ты идешь на это ради меня? Хотя бы отчасти?

— Отчасти ради тебя, отчасти ради себя…

— Может, уделишь десять процентов правде, справедливости и своей стране?

— Пять.

— Хорошо, согласна и на это.

Не люблю, когда люди, особенно женщины, покушаются на мой тяжело выстраданный цинизм. Я-то знаю, что движет мной в критических ситуациях. Между тем двигаться мне, судя по всему, в ближайшее время предстояло немало.

Я проводил Кейт до подъезда дома номер 26 на Федерал-Плаза и сообщил:

— Мне надо сделать несколько звонков из телефона-автомата. Так что увидимся позже.

Она посмотрела на меня и сказала:

— У тебя сейчас такой отстраненный вид… Ты всегда так выглядишь, когда затеваешь что-то серьезное.

— Просто я немного осовел от съеденной за обедом большой порции пасты. Прошу тебя, дорогая, не пытайся больше читать у меня по лицу. Это меня нервирует.

Кейт улыбнулась, чмокнула меня в щеку и вошла в здание.

Я направился к ближайшей телефонной будке на Бродвее и, выловив из кармана брюк несколько монеток, снял трубку. Я еще помню времена, когда у телефонов-автоматов выстраивались очереди, но теперь, когда мобильники есть у всех — даже у бомжей и бродяг, — телефонные будки пусты, как исповедальни в соборе Святого Патрика.

Опустив в прорезь двадцатипятицентовую монету, я набрал номер своего бывшего напарника Дома Фанелли, работавшего в южной части Манхэттена.