Сиссель-Йо Газан - Перо динозавра

— Да нет же, нет, конечно, дурочка. Поппер считал, что, только если теория открыта для проверок и может позволить себя опровергнуть, ее можно называть научной.

— В начале 1960-х, — продолжил он, — зародилось новое направление теории науки, которое настаивало на том, что субъективность должна быть признана и включена в понимание науки. Одним из лидеров этого направления был физик Томас Кун, он и указал на роль субъективных ценностей в науке. Здесь я хочу добавить, — сказал Йоханнес, постукивая себя по верхней губе, — что существует, конечно, множество различных прочтений Куна, и я не могу сказать, что я совершенно уверен в том, что я прав. — Он посмотрел на нее поддразнивающе, прежде чем продолжить. — Позже взгляды Куна были дополнены одной женщиной, которую я очень уважаю, крайне одаренным теоретиком науки Лоррен Дастон; она в попытке конкретизировать роль субъективного в понимании науки ввела понятие, которое она определила как научную моральную экономику. То есть речь идет об изменении понимания, к которому привело, с одной стороны, требование Поппера об абсолютной системе научных правил, а с другой — возникший релятивистский подход, представленный Куном и Дастон. — Йоханнес написал на доске фамилию «Кун» и поставил после нее двоеточие. — Никто из них не был гением, который работал в одиночку и которого при этом осеняло, это понятно, — добавил он, — но я все немного упрощаю, чтобы легче было объяснять, ладно?

Анна кивнула.

— Кун обнаружил, что на выбор, который делает ученый, влияют его личность и биография и что в конце концов каждое его решение может быть объяснено субъективными обстоятельствами. Само собой разумеется, что Кун подвергся массовой критике и был обвинен в совершенно иррациональном восприятии науки, но он возражал своим критикам, что допустить некий процент несогласия — это не то же самое, что открыть двери не знающему правил и полностью субъективному восприятию науки, до тех пор пока… — здесь Йоханнес поднял указательный палец, — вовлеченный исследователь на сто процентов верит в свои доказательства, но может и готов отступиться от них, убедительно это аргументируя. — Йоханнес оперся руками на кафедру по обе стороны от Анны и стоял теперь очень близко. — Ты пыталась проследить за тем, является ли позиция Фримана внутренне последовательной? Верен ли он своим убеждениям, аргументирует ли он убедительно в тех случаях, когда изменяет объяснение?

— Я не знаю, — ответила Анна.

Йоханнес отступил назад.

— Пойдем дальше, — сказал он и посвятил следующие пятнадцать минут объяснению введенного теоретиком науки Лорен Дастон понятия моральной экономики. Анна слушала и записывала, приятно удивленная способностями Йоханнеса к абстрактному мышлению, которые он демонстрировал.

— Ну, кажется, хватит на сегодня, — внезапно улыбнулся он. — Но давай-ка суммируем все, о чем мы сейчас говорили, — сказал он, глядя на нее серьезно. — И это сделаешь ты.

— Я?

Йоханнес кивнул.

Анна взяла свои записи и спрыгнула с кафедры. Все это вдруг стало похоже на экзамен, и она с громко бьющимся сердцем вытерла доску, взяла кусок мела и старательно повторила то, что поняла. К концу ее речи Йоханнес выглядел довольным.

— Узнай, соблюдает ли Клайв Фриман общие и незыблемые правила истинной науки. И если нет, — Йоханнес щелкнул пальцами, — тут-то ты его и возьмешь за жабры.

— А если да?

— Ну тогда тебе крышка, — рассмеялся Йоханнес.

Анна собиралась рассердиться, но вдруг заметила, что из этих объяснений родилось что-то ценное, едва уловимое, но сущностное. Что-то, с чем можно работать и двигаться дальше.

Следующие недели она потратила на то, чтобы подробно изучить работы Поппера, Куна и Дастон, и постепенно на первый план вышли два аспекта: во-первых, ученый, который сам себе противоречит, не имеет права называть свои теории научными и, во-вторых, ученый в любой момент времени должен быть в состоянии по существу обосновать все свои решения: почему он это принимает, а это отвергает.

Когда она снова вернулась к материалам птичьей дискуссии, угол ее зрения изменился. Она в сотый раз перечитала аргументы Клайва Фримана, которые оставались столь же гладкими, неопровержимыми и профессиональными, как и раньше, но теперь, к ошеломлению Анны, ей стало понятно, что научные предпосылки Клайва не выдерживают никакой критики. Чувствуя внезапное возбуждение, она взялась перечитывать его «Птиц», и теперь несоответствия вырастали на страницах, как грибы после дождя. Она победно ударила рукой по своему письменному столу и, когда Йоханнес, который как раз в тот момент вошел в дверь, посмотрел на нее вопросительно, поднялась и поцеловала его в щеку. Он глупо рассмеялся.

— Я не знаю, как тебя благодарить, — сказала она. Он пах чем-то темным и парфюмерным.

— Ну, — застенчиво сказал он, — ты наверняка что-нибудь придумаешь.

Двое шумных студентов прошли мимо кабинета и перебили ход мыслей Анны. Она потерла лоб, сожалея о сделанном. Вот как она отблагодарила Йоханнеса — наорала на него, хотя он ничего не сделал. Она попыталась позвонить ему на мобильный, но он не брал трубку. Анна оставила сообщение на автоответчике с просьбой перезвонить ей. Воздух в кабинете казался тяжелым и неуютным. Она пыталась позвонить и Тюбьергу, чтобы отменить их встречу, но тот тоже не брал трубку. Потом она возилась с приготовлениями к защите. В начале третьего она собралась и заперла за собой дверь кабинета. Йоханнес так и не перезвонил.

Она вышла в уличный холод и вдруг услышала стук по стеклу. Анна повернула голову и увидела Ханне Моритцен в окне ее кабинета.

— Мне зайти? — знаками спросила Анна. Ханне кивнула.

— Присаживайтесь, — сказала Ханне, когда Анна вошла в ее со вкусом обставленный кабинет. Анна уселась в удобное кресло, и Ханне протянула ей чашку чая, не спрашивая о том, хочет ли она чего-нибудь.

— Я, пожалуй, сразу перейду к делу, — сказала Моритцен, бросив на Анну взгляд. — Я хочу попросить вас об одолжении, и надеюсь, это останется между нами.

Анна кивнула.

— Вы же наверняка слышали о том, что случилось с Хелландом? — продолжила Ханне.

— Да, конечно.

— Хорошо, — Ханне испытала облегчение, это было заметно. — Вчера ко мне приезжал полицейский. Сёрен Мархауг. Я видела, как он заходил в здание и выходил из него, поэтому делаю вывод, что вы с ним знакомы. Такой высокий мужчина с короткими волосами и темными глазами, — Анна снова кивнула. — Он спрашивал, возможно ли, что эти материалы были взяты из моего отделения, и…

— Материалы?

— Да. Проглоттиды.

— Простите, я не совсем понимаю.

— Значит, вы все-таки не знаете, — сказала Ханне.