Роберт Кормер - После первой смерти

- Столько людей погибло. Как вы могли?

Миро выдержанно посмотрел на нее:

- Но это же война, Кет. Я же тебе сказал. Мы – на войне, и в военное время люди иногда умирают.

Она хотела закричать: «Не называй меня больше Кет, как ты смеешь обращаться ко мне по имени?» - но она не закричала. Она лишь тихо спросила:

- И ты вообще не испытал к ним никаких чувств?

- К кому?

- К тем, кто погиб. Мать и ребёнок на почте. Разве вы не понимаете, что вы наделали?

Миро безучастно смотрел на неё. Что она от него хотела? Что она хотела, чтобы он ей сказал?

«Бог мой», - отвернувшись, подумала Кет, глядя на заклеенное липкой лентой окно. Она подняла колени, зажав между ними подбородок и навалившись на спинку сиденья, чтобы больше не видеть его лицо. В этот момент она не хотела его видеть. Он увлёк её своим патетическим рассказом о блуждании по лагерям, когда он был ребенком, и даже вызвал у неё сочувствие. Но теперь она поняла, кем он был – монстром. И ужаснее всего было то, что он не знал того, что он монстр, чудовище. Он смотрел на неё невинными глазами, когда рассказывал ей о том, как убивал людей. Она всегда думала, что невинность, это нечто нежное, хорошее – то, что нужно лелеять. Люди оплакивали невинную смерть. У них в школе постоянно зачитывались молитвы за упокой невинных жертв. Но та невинность, которую она видела теперь, была злой и чудовищной.

Миро сидел и мучился, теперь не имея, что сказать. Мучился потому, что он её не понимал. И он не знал, почему он так старался её понять. У неё жизнь была одна, а него другая. Он продолжал злиться, потому что она старалась оставаться недоступной для него, для его глаз. Она не видела мир таким, каким он был на самом деле. Она смотрела на мир своими невежественными американскими глазами, потому что она просто потратила жизнь, проходив всё время в школу. А его жизнь имела цели и задачи – предназначение. Кто она такая, чтобы отворачиваться от его великого предназначения?

Он встал на ноги и взглянул на нее. Она съёжилась в дрожащий комок. В тени её лицо потеряло очертания. Он искал слова, чтобы снова заставить её открыться.

- Кровь, пролитая в огонь, вернёт нам нашу родину, - сказал он, пытаясь вспомнить лозунги, проходимые им в школе. - Одни должны погибнуть, чтобы другие выжили. Мы все – солдаты, хоть и не носим униформу.

- Но дети, - возразила Кет. - Они же не солдаты. Что они знают о мире, о вашей ужасной войне? Один ребенок уже умер. Он мог бы вырасти и кем-нибудь стать, кем-нибудь особенным. Каждый из детей может вырасти и стать замечательным человеком.

- Эниэл, он также мог бы стать замечательным человеком, но он погиб, но ты о нём не плачешь, - сказал Миро. Но даже, говоря об этом, он взвешивал правду, такую же холодную, как и землянки в лагерях, в которых он ночевал, когда бродяжничал, когда был ещё совсем ребенком: может, он оплакивал не Эниэла, а самого себя?

Где ты был, Бен?Я прождал тебя уже полчаса, а может и больше. Но ты не появлялся. Проглотив пилюлю и пообщавшись немного с Деном Албертсоном (он столь же многословен до невозможности, как и всегда, и от этого не уйти), спустя какое-то время я вернулся, чтобы, войдя сюда, обнаружить комнату пустой.

Какая хорошая комната, Бен, как и все комнаты в этом Замке. Твоя кровать аккуратно застелена. Ты, как и всегда, очень скрупулёзен. То, что ты пишешь, опрятно сложено возле пишущей машинки и разложено по темам, я полагаю. Стены также чисты, как и дома у тебя в комнате. Беспорядок всегда тебя раздражает. Когда я здесь учился, то я жил на флигеле Джона Квинси Адамса. На втором этаже. И сегодня я туда поднимался, чтобы встретиться Деном Албертсоном и остановился у той комнаты. Дверь была закрыта, коридор пуст.

Но я не вошёл.

Возможно, я побоялся увидеть привидение.

Что, конечно же, смешно. Если здесь я и сталкивался с привидениями, то они вели себя достаточно дружелюбно. Я провёл здесь несколько самых счастливых лет моей жизни. Слишком коротких, однако, и слишком быстро пролетевших. Но началась война, и я не видел это место годами, пока несколько лет тому назад здесь не захотели, чтобы я приехал сюда с лекциями.

Здесь я был всегда счастлив, Бен, с моими друзьями. Я надеялся, что и тебе также здесь будет хорошо, и у тебя будет столько же друзей, как и у меня. Джек Харнесс был моим самым близким другом. Утром в понедельник после 7 декабря, 1941 года, мы собрались вместе, и оставили это прекрасное место в порывах бурного патриотизма. Мы направились в Бостон и затем дальше. Мы служили вместе на островах Тихого океана, именами которых названы улицы Форта Дельта. Когда я спускаюсь по Иво-Дзима Авеню в Дельте, то вспоминаю Джека Харнесса, который умер и похоронен на том острове. Могу поклясться на его могиле, что он умер не напрасно. Это звучит наивно, слишком патриотично и старомодно? Какая клятва! В те дни мы были плохо подготовлены к войне, Бен, но мы превосходно научились лишь одному – патриотизму. Патриотизм бывает всяким; наш был чист, бескорыстен и не поддавался сомнению. Мы были хорошими парнями. Сегодня, конечно, патриотизм остался, но в руках у поколения, задающего вопросы, поколения, которое смотрит на себя в зеркало так, словно исполняет какую-то обязанность, и гадает: «Ну, кто из нас хороший? А, может, мы все плохие?» Ни у кого не должно быть таких вопросов, Бен, и даже мыслей об этом.

Мне жаль, Бен, приношу свои извинения. За проповедь.

Или, возможно, я извиняюсь за что-либо ещё.

Пытаясь теперь сказать то, что ранее я не смог бы сказать тебе в лицо.

Важно, что я понял, как трудно смотреть в лицо, в глаза – этим утром. Я не боялся того, что смог бы там увидеть, а скорее того, что при этом увидишь ты.

О, я вижу, что на том столе лежат «Рыцари и Доспехи».

Мой класс… в конце года…

Все те имена и лица. Где – они теперь?

А где ты, Бен?

И когда ты вернёшься, Бен, чтобы я тебе это сказал?

Что я говорю?

Я должен попытаться всё тебе объяснять?

С чего я начал?

С начала. Где это?

…и это началось прошлым августом, когда на мосту был автобус с детьми, захваченными в заложники, и один ребенок уже умер…

Мы знали об ограниченном времени, и, конечно, с кем мы имели дело: террористы, с немалым опытом в своём ремесле. Они беспощадны. Фанатики. Тут же было организовано общенациональное расследование, которое сразу было приведено к исполнению. Нам было сказало, что мы должны знать, и указано, каков был курс наших дальнейших действий. Мы изучали накопившийся опыт борьбы с террором в других странах, тактику террористов и, в какой-то мере, свой собственный опыт. Мы также знали линию, которой нам надо было придерживаться – не допустить, заключить сделку ради прекращения насилия, чтобы выиграть время, но отказаться принимать их требования.