Роберт Кормер - После первой смерти

Кет вслушалась, но крик не повторился.

- Старики в лагерях, - сказала Кет. - В каких ещё лагерях?

Миро был доволен её вопросом. Ей было интересно – он хорошо делал свою работу. Но как он мог ей что-то рассказывать о лагерях беженцев, о бесконечной веренице гадких, переполненных убогими людьми мест, через которые он и Эниэл прошли первые годы своей жизни, когда никто не знал и не желал знать об их жалком анонимном существовании? Они существовали благодаря милостыни незнакомых людей, и когда не было милостыни, то они воровали. Эниэл был мастером в этом деле. Иногда где-нибудь на рынке Миро кого-нибудь отвлекал, а в это время ловкие руки Эниэла могли что-нибудь схватить – что бы то ни было, всё, что попадалось под руку. Пригодиться могло всё, что угодно. Как-то раз Эниэл вывернул из старого брошенного грузовика аккумулятор, и они обменяли его на еду. Пища была подпорчена и вызывала у них отвращение, но и тот аккумулятор также был бесполезен. Как обо всём этом он мог рассказать девушке?

- Моя нация превратилась в изгоев, мою родину заняли другие. Но нам позволяли жить в лагерях, - Миро изо всех сил старался поддержать её интерес, чтобы только не рассказать ей о голоде, о воровстве, о милостыни. Он не хотел перед ней унижаться.

- Ты сказал мы , кто были эти мы ? Твоя семья, твои родители?

- Только мой брат Эниэл и я. Он был на два года старше меня.

- А что ваши родители?

Он перевёл американское слово родители , в слова мать и отец на старом, родном ему языке, и в то же самое время он попытался испытать к ним какие-нибудь чувства, любовь – хоть что-нибудь ещё, но у него ничего не получилось.

- Я никогда не видел своего отца, - сказал Миро. - И никогда не видел свою мать, - почему-то в этом он всегда чувствовал свою вину: не знать своих родителей и не иметь о них никаких воспоминаний. В чём он был виноват? Он об этом думал немногими часами этой бессонной ночи. «Не трать впустую своё время на прошлое», - как-то сказал ему Арткин. Прошлого уже нет, настоящего – достаточно, а вот будущее вернёт нам нашу родину. Он тогда сказал Арткину: «Мои отец и мать находятся где-то в прошлом, и если я их не помню их, то где они?» И Арткин ушёл от ответа. В конце концов, он и не мог знать всего.

Теперь Миро говорил девушке:

- Я о них ничего не помню.

На её лице было странное выражение. Что это могло быть? Печаль? Нет. Её грустный взгляд вызвал бы у него презрение к ней. Он не хотел её печали. Её взгляд говорил что-то ещё, но он не знал, как это назвать. Взгляд в её глазах был странным, будто через мгновение она могла разорваться от смеха или разрыдаться. Он был смущен. Никто и никогда на него так ещё не смотрел – так близко и так пристально. И чтобы скрыть замешательство, он сказал ей:

- Враги вторглись на нашу землю. И настали времена, когда мы не знали, кто друг, а кто враг. Везде были зарыты мины. Рогатый скот был вырезан или угнан за границу. Самолеты бросали бомбы, а пулемёты рыхлили землю. Дома были сожжены. Эниэл рассказывал, что отец с матерью подорвались на мине, зарытой в нашем саду. Кто-то ему это сказал. Но Эниэл говорил: «Нам не нужно об этом говорить. Они живут в нас, пока живём мы. Пока один из нас жив, они никогда не будут мертвы». И теперь Эниэл погиб.

- Мне жаль, - сказала она. И он снова на неё посмотрел. По её виду он не понял, о чём она жалела. Она была лишь какой-то девчонкой, притом американской, которая ничего для него не значила за исключением того, что она была его жертвой, его первой смертью. И час назад она должна была умереть. От его руки. От его пули. Кем же она была, чтобы сказать: «Мне жаль?» Только кто-то из близких может сказать такое. Даже Арткин ему такого не сказал, он лишь отвернулся из уважения.

Кет чувствовала, что она его теряет, она сказала что-то такое, что заставило его отвернуться. Какой-то момент он был настолько открыт, а затем он взглянул на неё и отвернулся. Его взгляд устремился куда-то в пустоту. Возможно, заговорив с ним о его родителях и погибшем брате, она причинила ему боль. Возможно, в конце концов, её инстинкт её не подводит, и она была на правильном пути: он был уязвимым и чувствительным. Ей теперь нельзя было его потерять. Инстинктивно она воспользовалась старым приёмом, зная, что это всегда будет иметь успех.

- Ты замечательно говоришь по-английски, - сказала она, конечно, льстя ему, при этом осознавая, что в этой лести была правда. - У тебя, должно быть, особый талант к языкам.

Миро покраснел от удовольствия. Но, как и от многого другого, от этого удовольствия ему снова стало больно. Её замечание снова заставило его подумать об Эниэле. Бедный Эниэл. Он умер раньше своего времени. Оружием он владел также хорошо, как и Миро языками. И руки Эниэла были руками мастера и, кроме того, оружием. Его удар был сильным и точным. Он знал слабые и уязвимые места на теле, куда надо бить. Его руки убивали также быстро, как и нож или пуля. Но всё остальное давалось Эниэлу с трудом, особенно язык. В языках не было равных Миро. «Ты, должно быть, профессор языкознания», - как-то сказал ему инструктор. В мирное время, возможно, он будет преподавать какой-нибудь язык.

- Ты, наверное, ходил в спецшколу, где изучают английский? - настаивала она.

- Да, я ходил в спецшколу, - ответил он, любопытствуя, заметила ли она иронию в его словах. И он рассказал ей об этой специальной школе, которая была не совсем школой, без столов и стульев, аккуратно расставленных в ряд, как на картинках про американскую школу. Классы были в землянках без окон. Вместо чёрной доски были листы сложенной плотной бумаги, прикрепленной к стенам. Процесс обучения был интенсивным и собранным. «Всё, что вы будете изучать, вам пригодится, чтобы остаться в живых. Это будет то, из чего можно будет извлечь пользу, и без чего не вернуть себе родину», - говорил им инструктор, который был пожилым человеком с исполосованным многочисленными шрамами лицом. Он учил их пользоваться оружием и взрывчатыми веществами. Он обучал их бою: с ножом, с огнестрельным оружием и в рукопашную. Строение человеческого тела с выделенными красным уязвимыми местами крепко отпечаталось в мозгу у Миро. Даже теперь, Миро мог бы использовать эти места, чтобы заставить жертву корчиться от боли. Всё же большее удовольствие Миро доставляли другие уроки – чтение и языки. Языки были важны, потому что каждому из них предстояло участвовать в революционных действиях во всем мире: в странах Европы, Африки, Америки. Миро и Эниэл изучали английский, потому что они отправлялись в Америку. Изучение языка было элементарным, но достаточным, чтобы можно было прочесть название улицы и заказать блюдо в ресторане, и при этом не привлечь к себе внимание; чтобы прочитать газетный заголовок или понять содержание сводки теле- или радионовостей. Они, к тому же, изучали слова, обычно используемые при запугивании, грабеже, конфронтации: «Свиньи… война… вашими руками… мы убьем… умрем…» Миро обнаружил, что у него есть талант к языкам, и преподаватель, проживший в Бруклине много лет ещё до того, как туда попал Миро, поощряя его, принёс ему много учебников и специальных пособий (Миро чувствовал своего рода сожаление, когда позже они взорвали почтовое отделение, и им пришлось покинуть Бруклин). Но ему приходилось учиться в тайне от всех. Это забавляло Эниэла. Школа сама по себе была секретным местом; когда власти разрешили беженцам без гражданства жить в лагерях, они запретили им учиться, объявив тайное образование вне закона. «Ты тайно учишься в секретном месте», - говорил Эниэл. - «Секрет в секрете». И все же Миро знал, что Эниэл гордился талантами своего брата, так же, как и Миро гордился мастерством Эниэла в бою.