Франк Тилье - Проект «Феникс»

— Тебе тоже.

Франк вздохнул. И решился:

— Ты ходила к психотерапевту? Ну, или к какому-нибудь специалисту, который помог бы тебе пережить то, что на тебя свалилось…

Люси вся сжалась, но потом, даже не отдавая себе отчета в своих действиях, наклонилась вперед, взяла руки Шарко в свои и принялась гладить его костлявые пальцы.

— А ты? Ты не видишь, на кого стал похож? Что с тобой, Франк? Это мне надо было быть в таком состоянии, это я…

Он не дал ей договорить, прошептал, глядя в пол пустыми глазами:

— У меня не осталось никого и ничего.

И тут же, пожалев о вырвавшемся признании, поднял голову:

— Черт бы меня побрал! Только не хватало тебя разжалобить — я не имею на это права. Со мной все в порядке — с таким, какой я есть, Люси, что бы тебе там ни казалось. Я привык так жить, и у меня есть работа, которая не позволяет думать ни о чем другом. Чего же еще хотеть?

Шарко подошел к компьютеру, сел на стул перед ним, включил, машина начала загружаться. Люси встала у него за спиной.

— Знаешь, до того, как мы снова встретились, мне удавалось иногда тебя ненавидеть.

Франк молчал, но она видела, как дрогнули его плечи. Он казался таким хрупким под своей комиссарской броней, таким хрупким, будто сделан из фарфора. Люси прекрасно помнила, как несколько часов спустя после того, как похитили ее двойняшек, выплеснула в лицо Шарко всю свою ненависть и все свое бессилие. И тогда окружавшие их люди, полицейские, попросили комиссара уйти и держаться от Люси подальше.

— На самом деле я ненавидела не только тебя. Не проходило дня, чтобы я не ощущала ярости в адрес кого угодно: своего шефа, собственной матери… и даже моей Жюльетты… — Она покачала головой, едва сдерживая слезы. — Тебе это непонятно, да? Ты думаешь, я больная, сумасшедшая, плохая мать?

— Я не сужу тебя, Люси.

— Постоянно, постоянно в голове крутятся одни и те же фразы. Почему на месте Клары не оказалась Жюльетта? Почему полицейские нашли в доме Царно Клару, а не ее сестренку? Почему он пощадил Жюльетту и хорошо с ней обращался? Столько всяких «почему», от которых мне не избавиться, пока я окончательно не похороню Царно. — Она вздохнула. — Думаешь, он похоронен? Нет, он жив, он жив, пока жив посредник между ним и мной: тот, кто убил Тернэ и Еву Лутц. Этот убийца не останавливается на полпути. Мы не понимаем, что делалось в голове у Царно, но другие это знают, я уверена. И я хочу, я должна отыскать убийцу. На карту поставлена жизнь Жюльетты, жизнь детей, которых она родит, когда вырастет. Мама сказала, что любые конфликты надо разрешать, надо противостоять им, а не закапывать их в землю. На всё надо находить ответы, чтобы это «всё» закончилось.

Люси глотнула из бутылки. Выпила она немного, но пиво уже оказывало свое действие. А Франк разволновался и сам чуть не плакал: на карту поставлена жизнь Жюльетты, жизнь детей, которых она родит, когда вырастет…

— Мы погрязли с головой, Франк! Жестокость… Всё как в прошлом году, только… только на этот раз насилие простирается во времени, а не в пространстве. И это так странно — что это насилие, эта жестокость нас до такой степени задевают, тебя, меня. Как будто…

— Как будто преследуют нас самих.

Они опять замолчали. Молчание было тягостным, неловкость нарастала.

— Мы с тобой одинаковые, — решилась Люси. — Мы всегда хотим вникнуть в суть дела, чего бы это ни стоило.

Шарко выключил компьютер. На самом деле он даже не знал, зачем подошел к нему, разве только затем, чтобы не смотреть на Люси, не встретиться с ней взглядом даже случайно.

— Прости, но со мной уже все кончено. Со мной давным-давно все кончено.

— Ничего не кончено, раз ты тут, передо мной, несмотря на боль и гнев, которые тебя одолевают.

— Ты себе не представляешь, что такое — мой гнев.

— Но могу его ощущать. Франк, пожалуйста, не оставляй меня без ответа. Не прогоняй меня. Разреши мне участвовать в расследовании. Остаться рядом с тобой.

Шарко судорожно вцепился в мышку, но сидел неподвижно. Он никак не мог прийти хотя бы к какому-нибудь решению. А ей, уставшей от этих долгих пауз, от бесконечного ожидания, стало нехорошо, она поплыла. Если по доспехам, которые кажутся непробиваемыми, бить и бить мечом или даже шпагой, металл в конце концов рассыплется от дуновения ветерка. Люси медленно, очень медленно развернулась и, шатаясь, пошла к двери. Голова у нее кружилась, перед глазами мелькали черные мухи, мерцали звезды. Усталость, нервы, километры дороги, оставшиеся позади со вчерашнего дня…

— Прости… прости, что тебя побеспокоила, — еле выговорила она.

Шарко вскочил и бросился к двери. Перегородил собой выход. Склонился к Люси, чтобы поддержать ее, и она, прижавшись лицом к его плечу, с трудом удерживаясь, чтобы не потерять сознание, дала наконец волю слезам.

Когда Шарко уложил ее на диван и вернулся с одеялом, она, сжавшись в комочек, спала. Он вздохнул, сел рядом, принялся нежно гладить ее по лицу, его терзали сожаления и угрызения совести.

Так он просидел довольно долго, потом снова вздохнул, встал и отправился в спальню.

Ему казалось, сон длился час или два, не больше, да и какой это сон — так, нечто среднее между реальностью и кошмаром. Картинки, голоса, безумные мысли… Еще чуть-чуть — и рассудок ему изменит. Он знал, что Люси совсем рядом, понимал, какая она хрупкая, и ненавидел сам себя. Его не покидало ощущение, что его рассекли надвое. Заново пережить все пережитое, заново пережить страдания, бедствия и тоску, которым он дал приют в своем сердце…

В половине восьмого утра, когда Шарко лежал на спине, глядя в потолок и напоминая покойника, выставленного для прощания в траурном зале, ему позвонил Паскаль Робийяр.

Лейтенант узнал, кто был этот парнишка в черной пижаме.

Его звали Даниэль Мюлье.

Он сбежал из специализированного интерната в XIV округе Парижа.

Аутист…

Шарко — на цыпочках, чтобы не разбудить Люси, — вышел из комнаты, быстро умылся и нацарапал несколько слов на клочке бумаги. И все. Никакого кофе, никакого радио, никакого шума. Беглый взгляд в сторону молодой женщины, мучительное желание обнять ее, прижать к себе перед расставанием, от которого сердце рвется на части. Стремление расстаться с ней навсегда боролось в нем с надеждой, что он найдет ее у себя дома, когда вернется. Способен ли он подарить ей хоть чуточку тепла? Способен ли он ей помочь, сделать так, чтобы ей не страшно было смотреть в будущее? Или, скорее, это она может ему помочь?

Хмурый, уже шумный город, пробки, проехать туда, куда надо, трудно, вопросов полна голова. Комиссар припарковался на стоянке интерната под названием «Блаженство» и пошел здороваться с младшим коллегой, который тоже только что подъехал и сейчас, привалившись к своей машине, прикуривал сигарету. Глаза у Леваллуа были опухшие.