Хуан Рамон Бьедма - Рукопись Бога

При желании в книге можно найти элементы египетского герметического знания, агностицизма, иудейской каббалы и других оккультных наук. Алхимики сумели глубоко проникнуть в ее тайный смысл и писали об этом в своих трактатах, например, Василий Валентин в «Двенадцати ключах». Рукопись упоминает доктор Жерар Анкосс, более известный как Папюс. Гийом Постель посвятил ей немало страниц своего «Происхождения Еноха». О ней знали розенкрейцеры. Элифас Леви оставил весьма любопытные суждения о ней в последних главах своего сочинения «Учение и ритуал высшей магии». В общем, как доказал теософ Сент-Мартин, в основе любого мистического учения лежат ссылки на единое знание о бытии.

Далее в рукописи сказано, что посвященные свято хранили тайну Рукописи Бога, а при необходимости обозначали ее перевернутой пентаграммой, в точности такой, как на обложке найденной мною книги. Эта фигура символизирует пятикнижие, каждый том которого назван по имени одного из древних пророков: Софония, Хабакука, Наума, Иоиля и Аггея.

Затем речь идет о Школе перевернутой пентаграммы и множестве орденов, каждый из которых по-своему трактовал рукопись и подчас искажал ее смысл настолько, что посвященные решили уничтожить все копии книги, оставив только оригинал.

С тех пор последние шесть дней каждого года мужчина или женщина, на которых пал выбор, призваны переносить Рукопись Бога из одного укрытия в другое, чтобы сохранить знание…

В своих изысканиях мне ни разу не приходилось сталкиваться ни с чем подобным, и все же изложенная в свитке история казалась мне смутно знакомой; возможно, она была записана на полях альбома с фотографиями моих видений.

Текст, написанный двадцать веков назад, в котором упоминаются почти современные авторы, книги и теории.

Знания в области палеографии и богатый опыт изучения древних текстов позволяют мне утверждать, что свиток подлинный.

Но этого, конечно, не может быть.

Девять двадцать вечера.

Я весь день бродил по городу и только сейчас вернулся в отель.

Говорят, в следующем веке в этих краях будут воевать не за землю, а за воду. Не знаю, лихорадка тому виной, усталость или потрясение, но я чувствую себя совершенно сухим, выжатым до капли. Я обошел весь Амман, побывал в кофейнях, на рынках, в мечетях старого и нового города, курил кальян с давними знакомыми, пил чай с людьми, которых впервые видел, покупал ненужные безделушки, выпил столько свежеотжатого сока, что теперь мучаюсь изжогой, истерзал расспросами торговцев в квартале Шмейзани, известном своими антикварными лавками… Все без толку. Никто не слышал о полукровке по имени Джеффри Азиз.

Наконец, изрядно облегчив мой кошелек, таксист отвез меня в селение Джераш в сорока восьми километрах от Аммана, где живет – в убогой глинобитной хижине – Джума Мухаммед, один из бедуинов, обнаруживших свитки Мертвого моря. Простой и честный малый без церемоний взял у меня деньги и заверил, что в долине, где они нашли свое сокровище, ровно одиннадцать пещер, а никак не двенадцать. И что Омар-ад-Дин Валад, человек, у которого я меньше суток назад приобрел свиток, вообще не из их племени.

Я с ранних лет посвятил себя изучению различных способов анализа всех видов рукописей. С какими только языками мне ни приходилось иметь дело: с греческим, арамейским, ивритом, сирийским, армянским, эфиопским, коптским… Я неплохо разбираюсь в археологии, эпиграфике, палеографии, истории в самых разных аспектах, литературе в самых разных жанрах, философии, истории религии… И должен честно признаться, что все эти знания нисколько не помогают мне постичь феномен, с которым я столкнулся.

Я и сам уже не помню, сколько ночей не спал.

Дневник – единственный способ привести в порядок разбредающиеся мысли.

Кто-то воспользовался шумихой вокруг обнаружения свитков, чтобы заманить меня сюда. Вернее, чтобы передать мне рукописи, которые сейчас находятся у меня. Свиток, безусловно, подлинный, но его содержание никак не соответствует эпохе, в которую он был создан. История о Рукописи Бога и о ритуале смены хранилищ в последние шесть дней года кажется мне неуловимо знакомой, более того, неразрывно связанной с моей собственной судьбой.

Рискну предположить, что некая сила, судя по всему мистического характера, заставила меня отправиться на край земли, чтобы уберечь от опасности, подстерегавшей дома.

Сан священника, вера и преданность Христу, еще совсем недавно определявшие мою жизнь, теперь не значат ровным счетом ничего, они как пышный наряд, оставшийся со вчерашнего празднества на том, кто пробудился с головной болью среди остатков пиршества.

Настал час обратиться к книге с железными углами и перевернутой пентаграммой на обитой медью крышке, прочесть все ее пять раз по пять пергаментных страниц, но мне страшно подумать, какие открытия ждут меня под позеленевшей от времени обложкой.

Я раскрыл Рукопись Бога.

Время, проведенное мною за чтением, не поддается подсчету.

Я не знаю, как это объяснить, но в древней книге есть упоминание о моем детстве, есть и обращение ко мне нынешнему.

Мне наконец удалось поспать несколько часов.

Когда я проснулся, перевернутая пентаграмма отпечаталась на моей руке.

Теперь я хранитель. Единственный.

Оставленный во всеобъемлющем одиночестве, чтобы трактовать Слово.

На произвол Судьбы и Свободы.

Рано утром комиссар Арресьядо припарковал машину в третьем ряду у дома номер двести пять на проспекте Аргентинской Республики.

Затяжной, дьявольский, выматывающий душу дождь и не думал прекращаться.

Мертвых священников становилось все больше.

На рождественские каникулы особенно рассчитывать не приходилось.

Выйдя из машины, комиссар прошел мимо полицейских фургонов и немногих зевак, рассеянно отвечая на приветствия затянутых в форму патрульных.

У подъезда его ждал молодой человек со значком известной газеты на лацкане пиджака, старательно прикрывавший от дождя дорогую камеру.

– Прошу прощения, вы комиссар Арресьядо?

– Да.

– Мне велели спросить у вас разрешение… Нельзя ли сделать несколько снимков на месте преступления? Это займет не больше минуты.