Роберт Ротенберг - Старая ратуша

Рашид не ожидал столь резкой перемены тона.

— Да, правильно.

Консьерж, похоже, немного испугался.

Именно этого Грин и добивался.

— После падения шаха вас схватили и продержали в заключении девять с половиной месяцев. Семья вашей жены подкупила кого-то из чиновников, и вы оказались на свободе. В течение двадцати пяти дней. В марте 1980 года вам удалось выбраться в Италию, затем вы переехали в Швейцарию, позже — во Францию, а уже оттуда попали в Канаду. — Грин говорил быстро, не сводя глаз с Рашида.

Рашид не отводил взгляд. Он уже догадывался, что попал в ловушку.

— Насколько я понимаю, детектив, вы прочли мою просьбу о предоставлении политического убежища.

— Вот она.

Грин вытащил белую папку. В ней было пять свежих желтеньких закладок.

Рашид вновь защелкан ручкой.

— Вы из обеспеченной семьи. — Грин застегнул «молнию» на папке. — На слушании вашего дела вы сказали Комиссии по делам беженцев, что в самом начале революции вашего младшего брата с отцом убили.

Рашид вновь посмотрел на Грина.

— Убийство чьей-то семьи — страшная вещь.

Грин вспомнил о цифрах на руке отца, оставшихся со времен концлагеря, однако сдержался, чтобы не кивнуть. Вместо этого начал рассказывать:

— В конце семидесятых я провел месяц в Париже.

— Красивый город.

— Но для иностранца мне в январе показалось холодновато. Однажды я забрел в чайную на улице Мальты. Там на полу лежали теплые подушки, пахло свежезаваренным чаем и благовониями. Хозяевами чайной были иранцы — беженцы от режима аятоллы. Мы стали хорошими друзьями.

На лице Рашида, подобно пластиковой маске, появилась искусственная улыбка.

«За столько лет это стало для него привычным делом, — думал Грин, — и быстро его не возьмешь».

— Многие из моих новых друзей пробирались через горы в Турцию, — тихо продолжал Грин.

Улыбка стала медленно сползать с лица консьержа.

— Я слышал штук двадцать подобных историй, — говорил Грин. — И ни у кого из них не уходило на это больше четырех дней.

Рашид громко рассмеялся.

— Через горы много путей, детектив.

«Ну, пусть немного покуражится», — решил про себя Грин.

Он раскрыл папку на месте первой желтой закладки. Хотел, чтобы Рашиду стало видно, что он читает часть, озаглавленную «Досье заявителя в годы проживания на родине».

— Детектив, — начал Рашид, внимательно глядя на папку, — этот вопрос решался на слушании моего дела…

— Где вы полностью отрицали принадлежность к ненавистной шахской гвардии САВАК. [14] Министерство государственной безопасности Ирана времен правления шаха Мохаммеда Реза Пехлеви, в функции которого входила борьба с оппозицией шахского режима. Отрицали, что работали на Нематоллу Нассири, возглавлявшего эту организацию.

— Разумеется…

— Разумеется. — Грин продолжил читать. — Нассири был отправлен в Париж при содействии сочувствующих ему военных из иранских военно-воздушных сил. Не так ли?

— Кажется, я что-то слышал об этом, — поддакнул Рашид.

Грин перевернул еще несколько страниц.

— Итак, вы инженер-строитель по образованию.

Рашид молча наблюдал за ним. Грин вновь заглянул в фолдер.

— Попали в Канаду из Франции.

— Как вы сами сказали, детектив, в Париже много таких, как я.

Грин перестал листать страницы, остановившись на той, где было написано: «Доказательства применения пыток».

— Мистер Рашид, многих из моих парижских друзей пытали. Мне довелось видеть страшные шрамы.

— Нам всем пришлось через это пройти.

Грин глянул на Рашида и, облокотившись на стойку, подался вперед.

— Однако у вас их нет и никогда не было. Или я ошибаюсь?

— Детектив, прошу вас… — Рашид не знал, куда спрятать глаза. Грин почувствовал, как тот вспотел. — Я не украл ни цента у этой страны, не пользовался государственным пособием. Меня ни за что не задерживали и ни разу не штрафовали. Моя жена целыми днями работает в пекарне. Мои дети учатся в университете. У меня две дочери…

— Учатся в Университете Торонто, — продолжил Грин. — Старшая — на стоматолога, младшая — на фармацевта.

— Прошу вас, детектив… Я отдал офицеру Кенникоту все пленки, журнал дежурств, дал показания…

Грин стал медленно расстегивать «молнию» на папке. Затем, сунув туда руку, вытащил цветной листок бумаги.

— Офицер Кенникот просмотрел все видеопленки, сверил их с записями в журнале и все перепроверил, побеседовав с другими консьержами, дежурившими на минувшей неделе. Да вот, взгляните, ваши смены выделены синим цветом.

С опаской человека, идущего по высокому мосту и заглядывающего вниз через перила, Рашид посмотрел на протянутый Грином листок.

— Было несложно понять, что рассказанное вами при нашей первой встрече оказалось не всей правдой, — продолжал Грин. — И несложно было прийти к выводу: ваш рассказ на Комиссии по делам беженцев — сплошное вранье.

Рашид не отрываясь смотрел на Грина. Его взгляд потух.

— Мне бы этого очень не хотелось, Рашид. Мой отец был беженцем. Чтобы попасть в эту страну, приходилось делать какие-то до сих пор непонятные мне вещи. Я бы с удовольствием убрал это, — он ткнул пальцем в папку, — куда-нибудь и забыл.

— Прошу вас, детектив… Если меня отправят назад, это погубит…

— Идет расследование убийства. Кэтрин Торн мертва. Мистеру Брэйсу грозит двадцать пять лет лишения свободы. И мне необходимо знать, что произошло. — Грин вновь взялся за «молнию» на папке.

Испуганный консьерж смотрел на нее словно на ожившего мертвеца.

— Детектив, прошу вас, уберите это.

Однако Грин начал медленно застегивать «молнию». Единственным звуком в вестибюле было характерное металлическое пощелкивание.

— Стойте! — воскликнул Рашид, когда «молния» уже почти закрылась.

Прежде чем остановиться, Грин продвинул ее еще на один зубчик и только потом посмотрел Рашиду в глаза.

— Поверьте, — произнес Грин, — я бы очень хотел запрятать эти материалы куда-нибудь, где их никто никогда не найдет.

Дэниелу Кенникоту нравилось подниматься по широким гранитным ступеням готического строения, которое много лет назад превратилось из муниципалитета Торонто в здание главного городского суда, известного теперь как старая городская ратуша и ласково именуемого просто ратушей всеми, кому оно не было чуждо, — полицейскими, преступниками, государственными обвинителями, адвокатами, репортерами, судьями, переводчиками, клерками и журналистами. Это было единственное здание в центре города, построенное словно на пьедестале, отчего оно возвышалось над окрестностями подобно облаченному в мантию судье.

Ратуша занимала почти целый городской квартал. Массивную каменную постройку, асимметричную по форме, с многочисленными закругленными карнизами, круглыми колоннами, мраморными стенами, улыбчивыми херувимами, нависающими горгульями, венчала высокая башня с часами слева от главного входа, похожая на гигантскую неправильно установленную свечу по случаю дня рождения. Над центральным арочным входом, спрятанные среди причудливо извивающихся узоров, лент и бантов слова «здание муниципалитета», напоминали о ее изначальном предназначении.