Дуглас Кеннеди - Крупным планом

— Туманная что?

— «Туманная бухта». Вино из Новой Зеландии. О нем прекрасные отзывы. У вас ведь оно есть, не так ли?

— Простите, мистер Брэдфорд. Никогда о нем не слышал. Но если вы хотите замечательный белый совиньон из Калифорнии…

— Нет, мне хотелось купить это вино из Новой Зеландии.

— Если у вас есть минутка, я быстро справлюсь у своего поставщика.

— Я подожду, — согласился я.

Адам тянул меня за руку к двери.

— Одну секунду.

Он взял телефонную трубку. Я пока затеял с Адамом игру: сколько бутылок дешевого вина Галло он может насчитать? Герб тем временем закончил разговор.

— Вы правы, — сказал он. — «Туманная бухта» имеется в продаже в Штатах, но только по специальному заказу. И только по два ящика на одного клиента, поскольку спрос на это вино очень большой, а поставки ограничены. Мой оптовик утверждает, что это практически самый лучший белый совиньон в мире, но если вы хотите его заполучить — придется раскошелиться. Восемнадцать девяносто девять за бутылку.

По специальному заказу. Бет трахала богатого любителя вин.

— Я подумаю, — сказал я.

Когда я вернулся домой, Бет удивилась, увидав меня с литровой бутылкой джина.

— У нас уже есть джин, — заметила она.

— Ага, Джилбис. Годится с тоником, но дерьмо, если хочется мартини.

— Ты все это купил у Герба? — осторожно спросила она.

Мне очень хотелось ответить: «Да, и я также выяснил, что он не продает „Туманную бухту“». Но вместо этого я сказал:

— Да нет, купил в магазине на Пост-роуд.

Я заметил, что ее глаза остановились на небольшом магазинном пакете, который Адам прижимал к груди. «Игрушки Тэлли», магазин впритык к заведению Герба Глупо, Брэдфорд, глупее некуда. Теперь она знает, что ты врешь. Но она ничего не сказала, скорее всего, потому, что тоже пыталась решить, догадываюсь ли я, что и она врет.

— Пожалуй, я бы с удовольствием выпила мартини, — сказала Бет.

Мы выпили по бокалу, уложили детей спать, затем еще выпили. Мартини сделали крепким и экстрасухим. Идеальный ментальный новокаин. Настолько кстати, Что можно сказать, у нас выдался еще один приятный вечер. Семга, поджаренная в легком лимонно-чесночном масле, получилась первоклассной. Что касается «Туманной бухты»… настоящее совершенство. Такое идеальное вино (особенно после двух мартини), что я временно отделался от навязчивой мысли насчет того, от кого Бет получила эту бутылку, и удачно острил, заставляя ее смеяться. Особенно когда рассказывал ей о своей недавней встрече с миссис Деборой Батт Боулс и ее новой инкарнации в образе Марлен Дитрих. Может быть, все дело было в моем нервном состоянии, может быть, в выпивке или в том, что я в самом деле удачно выступал, — неважно почему, но Бет задыхалась от хохота, пока я ей рассказывал эту историю. Что, разумеется, мне очень польстило. Мне нравилось, когда она смеялась. Нравилось видеть, что она снова получает удовольствие от моего общества. И я надеялся, что, возможно, это признак того, что ничего плохого не происходит, просто я позволил своему воображению разгуляться. Это я о паранойе среднего возраста насчет другого мужика с превосходным вкусом (надо признать) относительно экзотических новозеландских вин.

— Бет… — сказал я, когда она наконец успокоилась.

— Да?

Я взял ее за руку:

— Было хорошо.

Я почувствовал, как она застыла.

— Да, — сказала она, — верно.

— Нам нужно это чаще повторять.

— Ты хочешь сказать, напиваться?

— Я хотел сказать, общаться.

Она вырвала руку:

— Не порть…

— Я ничего не хочу портить. Просто дело в том, что в последние месяцы наши отношения были далеки…

— Ничего подобного, — возразила она.

— Ну да, сегодня, после солидной выпивки…

— И вчера тоже, — напомнила она.

— Дважды за полгода. Большое дело. — Я был пьян.

— Ты не хочешь нормально общаться, ты хочешь ссориться, так?

— Разумеется, я не хочу…

— Тогда остановись. Перестань.

— Ты не понимаешь, я хочу тебе сказать…

— Думаю, что понимаю. И хочу, чтобы ты…

— Я хочу забыть про наши проблемы…

— А что, по-твоему, я пытаюсь сделать последние двадцать четыре часа?

— Но ты не хочешь обсудить…

— Нечего обсуждать…

— Надо все обсудить…

— Бен, почему ты не можешь просто заткнуться и позволить…

— Не смей говорить, чтобы я заткнулся.

— Я буду говорить, если ты будешь продолжать вести себя как последний урод.

— Пошла ты!

— Ну вот. Я иду спать.

— Иди спать, иди спать, — нараспев сказал я. — Уходи, отказывайся разговаривать, это все в твоем стиле. Только чтобы не решать…

Но мне не удалось закончить предложение, потому что она захлопнула за собой дверь столовой.

Вот и все наше перемирие.

Я шатаясь перебрался в гостиную, свалился на диван, нажал кнопку на пульте дистанционного контроля и тупо уставился на Си-эн-эн. Затем выругал себя за то, что я такой ублюдок, задремал и проснулся в половине второго, обнаружив на экране Кейт Бример (в еще более боевом виде, чем обычно), которая вела репортаж из какого-то разрушенного города в Боснии.

— …сцены разрушения и человеческих страданий, подобные которым даже самые бывалые корреспонденты…

Кейт. Черт бы тебя побрал. Там. В самом центре событий.

Я еле дотащился до постели. Стянул с себя одежду. Лег рядом с Бет, которая спала мертвецким сном. Я прижался к ее голой спине, поцеловал шею под волосами и позволил своему языку прогуляться вниз, к плечу, и дальше, к лопатке, когда вдруг…

Язык наткнулся на что-то рваное, грубое. Такое, с чем прошлой ночью мой язык точно не встречался, когда двигался тем же маршрутом. Я потер это место указательным пальцем. Шершавое на ощупь. Я попытался разглядеть, что это такое, но было слишком темно. Поэтому я сунул руку в ящик моей прикроватной тумбочки и нащупал маленькую лампочку для чтения, которой можно пользоваться, не мешая спящему рядом человеку и не давая ему повода подать на развод. Включил лампочку и направил узкий луч на спину Бет.

И обнаружил короткую, но глубокую царапину, расположенную между левой лопаткой и позвоночником. Все еще красную, совсем свежую. Сегодняшнюю.

На следующее утро Бет со мной не разговаривала. Даже после того как я извинился — многократно, — она никак не хотела простить мне вечернюю выходку. Я всегда прошу у Бет прощения. Даже когда знаю, что прав, я все равно извиняюсь. Я не выношу ее раздраженного молчания. И я всегда унижаюсь, если это требуется для восстановления мира между нами.

— Слушай, это за меня алкоголь говорил, — сказал я на кухне, наливая себе чашку кофе трясущейся рукой.

Бет продолжала молча мыть посуду после завтрака.

— Я просто пытался поговорить о вещах, которые меня волнуют.