Эд Макбейн - Преступная связь

— Той, что на углу Семьдесят первой и Третьей?

— Точно.

— А откуда вы узнали, что «Грейс»...

— Это уже другая история. Как бы то ни было, я сказал, что вы дали нам адрес где-то на Восточной Восемьдесят первой улице, но мы не смогли разобрать ваш почерк, и у нас нет вашего номера телефона. Но Герман вспомнил, как вы рассказывали, что преподаете в Грир...

— Герман?

— Я выдумал его.

— Германа?

— Да, потому-то я и звонил. Потому что если я узнаю правильный адрес на Восемьдесят первой, то мы сможем отправить покупку прямо туда, поскольку речь идет о скоропортящейся рыбе...

— Скоропортящейся рыбе, — как во сне, повторила Сара.

— Да.

— И она дала вам мой адрес?

— Нет, не дала.

— Молодец.

— Ну, вот.

— Тогда откуда он у вас?

— Я вспомнил еще кое-что, что говорила Молли.

— Что именно?

— Что один раз ей уже спасали жизнь. Когда швейцар Луи вытащил ее из-под колес такси.

— На Восемьдесят первой может быть сотня швейцаров по имени Луи.

— Нет, всего только три.

— Господи, помилуй меня, грешную! — воскликнула Сара, и на нее напал приступ безудержного смеха.

— Я обошел все дома...

— Но тут сотни домов.

— Я выбирал только те, где есть швейцар. Когда мне открывали дверь, я говорил...

— Когда это было?

— В субботу утром. Так вот, я говорил, что миссис Уэллес поручила мне спросить Луи. Если Луи там не было — адью. Если Луи был, но никто не знал миссис Уэллес, тоже адью. В доме возле Первой авеню имелся Луи, но не было Уэллес. Около Третьей — еще один Луи, но опять никакой Уэллес. В вашем доме оказался и Луи, и Уэллес. Я мог подождать вас уже в субботу, но подумал, вдруг ваш муж дома?

— Сегодня он тоже должен был быть дома.

— Значит, мне повезло, что я застал вас одну.

— Куда вы меня везете? — вдруг спохватилась она.

— Вы голодны?

— Нет.

— Хотите чая?

— Нет?

— А чего-нибудь выпить?

— В одиннадцать утра?

— Чего же вы тогда хотите?

Позже она никак не могла понять, что на нее нашло, но тем не менее ни на миг не пожалела о тех словах, что помимо воли сорвались с ее губ.

— Я хочу, чтобы ты снова поцеловал меня.

Он поцеловал ее сразу же, словно только и ждал разрешения.

Поцеловал в ответ на ее безумную просьбу и затем беспрерывно продолжал целовать, стоило машине остановиться на красный свет. Он вел автомобиль как сумасшедший. То ли он торопился скорее добраться до известной ему одному цели их поездки, то ли он просто всегда ездил как лихач. Как бы то ни было, стоило светофору переключиться на желтый, как он резко тормозил, поворачивался к ней и страстно припадал к ее губам до тех пор, пока не загорался зеленый. Саре казалось, что остановки становились все короче и короче. Она хотела, чтобы светофоры все время зажигали перед ними красный свет и не торопились переключаться, чтобы он останавливался у тротуара и целовал ее бесконечно, и пусть светофоры всего мира горят каким им угодно светом. Она без конца повторяла себе, что это безумие, что она его совсем не знает. В самом деле, кто он такой, этот мужчина, которого она так жадно целует?

Еще ее не переставало поражать, что она вовсе не испытывала чувства вины. Что ж, возможно, любая замужняя женщина откладывает на потом мысли о муже, когда ее целует в машине под светофором красивый мужчина на шесть лет моложе, возможно, любая замужняя дама за миг перед тем, как ее соблазнят (она уже знала, что ляжет с ним в постель), начисто забывает о муках совести, оказавшись на краю неодолимо манящей пропасти. Возможно.

Или она — редкостная шлюха.

Надпись на почтовом ящике рядом с дверью гласила: «Картер и Голдсмит. Инвестиции». Ничего удивительного: он же рассказывал ей о своем бизнесе. Странно, что он привез ее в свой офис, а не в отель, или мотель, или куда там еще двадцативосьмилетнему мужчине полагается везти тридцатичетырехлетнюю женщину, которую он вот-вот соблазнит... Любопытно, куда водили Хите ее шестнадцать строителей?

Зато она ничуть не удивилась, что он поцеловал ее, едва закрыв и заперев за собой наружную дверь. Прижал спиной к двери и поцеловал еще яростнее, чем тогда на пляже, чем во французской кофейне или в «акуре» всякий раз, когда светофор переключался на желтый. Его руки сжимали ее ягодицы, его могучее мужское естество упиралось ей в живот. «О Боже! — пронеслось у нее в голове. — Это больше, чем я ожидала. Я обречена».

Поднимаясь по ступенькам шикарной, обитой деревом лестницы впереди Эндрю, Сара жалела, что на ней джинсы, а не короткая узкая юбочка, что она не догадалась одеться сегодня во что-нибудь более доступное, что-нибудь такое, что было бы легче сбросить с себя перед надвигающимся неизбежным действом. На лестничной площадке перед дверью, ведущей, как она все еще полагала, непосредственно в офис, он снова поцеловал ее, и на сей раз она подалась ему навстречу. Толстая куртка мешала, от нее хотелось поскорее избавиться, его руки наконец проникли под куртку, нашли ее спрятанные под свитером груди, она подумала: «О Господи!» — и всем телом прижалась к нему за секунду до того, как он оторвался от нее, чтобы отпереть дверь.

Обстановка комнаты не запечатлелась у нее в мозгу. Какой-то калейдоскоп неосознанных деталей, которые казались лишь обрамлением для него, Эндрю, и того, что он уже делал с нею или только собирался делать. Но это был явно не офис: камин напротив входной двери (он сорвал куртку с ее плеч), софа перед камином (он швырнул куртку на софу, Сара задохнулась в его объятиях), книжные полки на стене справа. На миг ей стало любопытно, что он читает, его губы снова нашли ее, его руки шарили у нее по спине под толстым свитером, и вдруг она почувствовала, как тяжело опустились вниз ее груди, и поняла, что он расстегнул ей бюстгальтер. Сара чуть отодвинулась, чтобы он мог скорее найти под свитером ее обнаженные соски.

Он взял ее руки в свои и увлек к другому обитому деревом лестничному маршу. Они поднялись на следующий этаж. Она успела заметить кухню и столовую, но они шли еще выше, и там наконец оказалась спальня — единственное место, где ей хотелось находиться вместе с этим мужчиной, единственное место, где ей хотелось находиться с ним с того самого момента, когда он поцеловал ее утром на пляже.

Они оба сбрасывали одежду, приближаясь к кровати. Он швырнул на пол пиджак, расстегнул рубашку на груди и на рукавах, наконец избавился и от рубашки тоже и снова притянул к себе Сару, покрывая ее поцелуями. Руки Сары лежали на его голой груди, он ласкал ее ягодицы. Едва переводя дыхание, она вырвалась из его объятий и уселась на кресло перед вторым, меньших размеров, камином, сняла сапоги, бросила их на пол, снова встала, чтобы стянуть с себя свитер, повесила его на спинку кресла, сверху швырнула лифчик, расстегнула пояс, переступила через джинсы, кинула их поверх остальной одежды и наконец повернулась лицом к Эндрю, оставшись только в белых шерстяных носках и белых хлопчатых трусиках.