Майкл Ридпат - Последний проект

– Нет. Но я и не должен тебе ничего доказывать. Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо другой.

Лаза посмотрела на меня. Глаза её снова наполнились слезами.

– Но я не уверена в том, что знаю тебя, Саймон. Боюсь, что мне неизвестно до конца, что ты из себя представляешь.

– Но мы же муж и жена!

– Да. Но как давно мы знаем друг друга? Всего лишь два года. Я не знаю, кто ты и откуда появился. Я всего лишь раз побывала вместе с тобой в твоей стране, и это было просто ужасно! Мне известно, что ты происходишь из какой-то важной семейки, но это меня не успокаивает. Я знаю, что ты умен и способен многое держать в себе. Однако мне как раз и не известно, что ты в себе носишь.

– Но это же – чушь!

– Вовсе нет, – спокойно сказала Лайза. – Конечно, тот Саймон, которого я полюбила и за которого вышла замуж, не способен завести романчик с другой женщиной или убить моего отца. Ну существовал ли когда-либо тот Саймон? – Вначале она вытерла рукавом глаза, а потом и нос.

Мне хотелось её обнять, но я понимал, что это будет совершенно бессмысленный жест. Мне хотелось опровергнуть её рассуждения, но и в этом, судя по всему, не было смысла. Как можно доказывать, что ты и на самом деле то, чем кажешься?

– Возвращайся, – сказал я. – Возвращайся, пожалуйста.

Лайза тяжело вздохнула и печально покачала головой.

– Нет, Саймон. Нет, – сказала она и, поднимаясь, добавила: – Мне пора на работу.

Я стоял на краю импровизированного футбольного поля и, не сводя взгляда, наблюдал за тем, как её слегка сгорбившаяся фигурка исчезает в дверях «Бостонских пептидов».

В офис я возвратился пешком, прошагав пару миль вначале по Кембриджу, затем по мосту через Чарльз-ривер и, наконец, по парку «Коммон». Утро было серое и холодное. Резкий порывистый ветер гнал по реке рябь и кружил холодными вихрями в теснинах городских улиц.

Я снова, снова и снова проигрывал в уме нашу беседу. Хотя я до конца не мог прочувствовать то, что пережила в последние дни Лайза, я слышал её слова, видел, как она страдает и как измотана. Я понимал, что стал для неё частью того черного мира, в котором она вдруг оказалась.

Когда я, миновав оживленные торговые улицы центра, подходил к своей конторе, часы церкви на Парк-стрит пробили двенадцать.

Я не замечал сновавших мимо меня людей. Гнева я не чувствовал. Вместо него пришла какая-то пустота и ощущение полного одиночества. Так чувствуют себя пережившие полный крах люди. Мне казалось, что ноги мои налились свинцом. Я все еще не мог поверить в то, что Лайза вот так запросто смогла от меня уйти. Но она сделала это. Мне было невыразимо тяжело думать о том, что она считает меня убийцей своего отца. В этом мире для меня не было ничего более драгоценного, чем её любовь. Мысли о том, что любовь переродилась в ненависть, причиняли мне чудовищные страдания.

Несмотря на все старания, я все же ухитрился развалить семью. Даже мой отец смог удерживать маму рядом с собой более полугода!

Итак, ей хочется проверить «свою гипотезу»! Что же, я опровергну все домыслы и докажу свою невиновность.

Может быть, стоит поговорить с сержантом Махони? Ведь, в конце концов, поиски убийцы Фрэнка входят в круг его прямых обязанностей. Нет, эта идея никуда не годится. В данный момент я являлся его основным подозреваемым, и мне вряд ли удастся убедить его искать кого-то еще на стороне. Ни в коем случае нельзя сообщать ни ему, ни кому-либо другому о револьвере. Если бы Лайза, потеряв голову, не выбросила оружие, то можно было бы отнести револьвер в полицию в надежде, что столь честный акт – или скорее, связанная с ним экспертиза – поможет снять с меня подозрения. Однако необдуманный поступок Лайзы поставил меня в еще более сложное положение. Нет, на Махони в деле раскрытия преступления полагаться невозможно.

Я сам должен найти того, кто убил Фрэнка.

– Ты же, кажется, собирался вернуться через пятнадцать минут, – сказал Джон, когда я вошел в офис.

– Прости, – ответил я с натянутой улыбкой.

– Твоя голосовая почта перекалилась от напряжения.

– Спасибо.

Презрев мигающий на моем телефонном аппарате красный огонек, я задал жизненно важный для себя вопрос.

Если Фрэнка убил не я, то кто же мог это сделать?

Может быть, это все же был грабитель, как я с самого начала говорил Лайзе? Фрэнк застал его на месте преступления и получил пулю. На первый взгляд, это была весьма заманчивая версия, однако, хорошенько подумав, я решил, что она маловероятна. Полиция не нашла никаких признаков взлома, да и я ничего не заметил. Кроме того, Фрэнка застрелили в спину в глубине дома. Скорее всего он знал убийцу или, по меньшей мере, самостоятельно впустил этого человека в дом.

В этот момент я вдруг понял, что ничего не знал о жизни Фрэнка за пределами фирмы. У него, наверняка, имелись друзья на стороне, о которых мне ничего не было известно. Лайза говорила, что со времени развода у отца не было никаких любовных связей. Она считала, что Фрэнк не заводил подружек только потому, что её мать была единственной женщиной, которую он по-настоящему любил. Мне же всегда казалось, что тесть, вспоминая о своей бывшей супруге, всегда говорил о ней с полнейшим безразличием. Большую часть свободного времени он проводил в «Домике на болоте», и о том, чем он там занимался, я не имел ни малейшего понятия.

Затем я принялся размышлять о револьвере. Его нам наверняка подкинули. Но каким образом? Я осмотрел жилье, чтобы найти следы насильственного проникновения. Найти что-либо мне не удалось, хотя я понимаю, что экспертом в деле сыска не являюсь. Трещины в краске подоконника, судя по их виду, имели естественное происхождение. А после того, как полиция произвела обыск, в нашем доме кроме меня и Лайзы никого не было.

Теоретически револьвер могли подбросить полицейские. Но способна ли американская полиция пойти на подобное для того, чтобы поучить нужные улики против главного подозреваемого? Вряд ли. Сержанту моя личность явно не нравилась, однако это не могло быть достаточной причиной для совершения должностного преступления. Может быть, Махони захотелось улучшить личные показатели раскрываемости убийств и он решил, что иностранец лучше всего подходит для этой цели? Однако в любом случае остается вопрос: если полиция подбросила револьвер, то почему она не «обнаружила» орудия убийства во время обыска.

Только сейчас до меня дошло, что пакет фирмы «Бутс» ровным счетом ничего не значит. Он действительно принадлежал мне, и я в нем хранил старые школьные и университетские фотографии. Однако тот, кто открыл стенной шкаф, мог увидеть пакет и сунуть в него орудие убийства.

Когда полиция проводила в нашем доме бесплодный обыск, Энн и Эдди были в воздухе на пути в Сан-Франциско. Нет, я вовсе не считал, что Энн прикончила своего бывшего супруга. Судя по всему, дама после развода вполне успешно оправилась и, кажется, вторично вышла замуж. Во время похорон она говорила о Фрэнке с симпатией, но без всякого любовного пафоса.