Александр Гера - Набат-3

Открыли первую палату.

— Кто это? — спросил пришелец.

— Не знаю, их привозят под номерами, — пролепетал Толмачев. — Служба администрации президента или по договоренности со службой администрации президента. Я подчиняюсь ей.

— Ладно, — согласился Судских. — Я сам буду называть имена, если служебный долг не велит вам, а врачебного и человеческого вы не соблюдаете.

Улыбка генерала показалась Толмачеву гримасой горгоны Медузы.

— Смотрите, — указал Судских на привязанного жгутами к кровати человека. — Это самый честный человек в стране. По доброте душевной он помог мерзавцу президенту стать персоной, и он отплатил ему черной неблагодарностью. Развязать и привести в человеческое состояние. То ли вы не видели его прежде?

Открыли другую дверь.

— А здесь у вас томится известный академик, который честно сказал Ельцину, что самодурство и безграмотность Гайдара приведут страну на край пропасти. А это — указал он на скрюченного человека на постели в другой палате, — единственный в Думе депутат, кто в одиночку решил биться с алчными коллегами.

— Его только что привезли! — фальцетом воскликнул Толмачев.

— Понял, — поверил Судских. — Как только он сказал: «Мне с мерзавцами не по пути». Здравствуй, Осип Семенович, выходи на свободу, еще не вся Русь сошла с ума.

— Мы с вами знакомы? — На почерневшем лице Забубенного жили только неистовые глаза.

— Еще как, — твердо ответил Судских. — Мне с мерзавцами тоже не по пути. Пошли дальше, — бросил он Толмачеву и вошел в следующую палату. — А это кто?

— Он добровольно, — кое-как выдавил Толмачев.

— А то вам не известно, что операции на шишковидной железе строго-настрого запрещены? Или вам не знаком эффект Эльджерона? Вам, врачу? Его мозг достиг чрезвычайной вершины развития и умирает. Вы его умертвили. Вы сознательно, по приказу свыше убивали тех, кто мог остановить сумасшествие в стране. Вы пособник сатаны, Толмачев! А это что за персонаж? — остановился он на пороге другой палаты, более просторной и комфортной, с телевизором и далеко не больничной обстановкой, с ковром на полу.

— Врач здесь ни при чем, я сам согласился на операцию за сто тысяч долларов, — самодовольно и тоном непререкаемым ответил пациент. — Я депутат Госдумы Вавакин.

— И вам захотелось быть суперменом? — язвительно спросил Судских. — В небожители потянуло?

— А хотя бы и так? — вызывающе сказал Вавакин. — Не вам же одному. Кто вы такой?

— Это уже не имеет значении, — за Судских ответил Толмачев. Попытка разбогатеть окончилась крахом. — Пациента в любом случае оперировать нельзя. — Он помедлил. — У него СПИД.

— Еще веселее. — без сожаления смотрел на похолодевшего Вавакина Судских. — На сто тысяч долларов у вас будут пышные похороны. По-моему, справедливо, — скачал Судских и повернулся к Толмачеву, Вавакин его больше не интересовал. — А с вами что делать? Решайте сами, Толмачев, веревка по вам давно плачет, а мне поможет не встретиться с вами лет эдак через пять.

Пи живой ни мертвый, Толмачев не подымал головы. Он страшился даже не взгляда этого человека, а самого его присутствия.

Осмотр палат закончился. Судских велел Звереву связаться с прокуратурой и Министерством здравоохранения, а сам опять вернулся к Забубенному.

— Откуда я вас знаю? — спросил Забубенный.

— Бежали вместе из сумасшедшего дома, — улыбнулся Судских.

— Понимаю, — пытливо изучая лицо Судских, ответил Забубенный, и впервые за многие годы его взгляд потеплел.

— Я вас забираю с собой, — сказал Судских. — В Думу вы не вернетесь, но показать истинное лицо депутатов обязаны.

— Не поможет.

— Вчера вы замахнулись, сегодня время бить. Этика здесь не нужна. Пусть люди знают своих избранников в лицо. И бунта не нужно, нужна разумность. И не бойтесь ничего, вы под моей защитой и Всевышнего.

— Я-то не боюсь, да, видно, Он ото всех нас отказался, — угрюмо усмехнулся Забубенный.

— Отказался не отказался — вопрос спорный, но засранцами нас считает отменными.

Смена кабинета внешне прошла бархатно, если не считать определенного уклона в подборе министров. Судских сразу забил тревогу: в правительстве укреплялась коммунистическая верхушка и сам глава кабинета был в недавнем прошлом председателем КГБ. У обывателей это вызвало хихиканье, вот, мол, докатились демократы, у сторонников демократических послаблений появились опасения, что уклон загибается к прежним методам и тихий коммунистический переворот начался.

Не считая себя сторонником левых и правых уклонистов, Судских поделился сомнениями с Воливачом. Как и Судских, он не считал себя приверженцем коммунистических идей, не одобрял и поспешных демократических преобразований.

Свой пост Воливач получил при Ельцине, большие звездочки крепил на погонах при Горбачеве, и две полосы напоминали ему устойчивый рельсовый путь, зато генеральские зигзаги пришлись на смутный период в стране, когда профессионализм упал в цене и выжить помогало умение делать зигзаги. Воливачу было не занимать первого и второго, но профессионалу чекисту всегда за державу обидно, где места его опыту не находится.

— Снимут, — уверенно сказал Воливач. — И похерят все, что я наработал, поставят своего, кондового, но верного. Ты ведь знаешь, для меня идея — пустой звук, мое дело — при любом режиме сохранять безопасность государства.

— Так уж при любом? — с усмешкой спросил Судских.

— Не цепляйся к словам, — урезонил Воливач. — Можно подумать, при Борьке ты выслуживался, а не служил. И твое управление разгонят, верно тебе говорю. Даже не попытаются переподчинить. Слишком ты много компроматов накопал на новых коммунистов, они же новые русские. Воровали все, но кристальность у них вроде как от Бога завещана, а ты в этом усомнился.

Судских молча согласился. В верхних эшелонах и при Ельцине кучковались прежние партийцы, и не простые рядовые. Когда гайдаровские мальчики — занялись откровенным стяжательством, они делали это грамотнее и успешнее, но главное — без шума, используя прежние связи и телефонное право. Старые связи — прочные связи. Они строятся не на идейной близости, а на умении партнера не нарушить идей этой близости; другой просто не было, и возврат к старому не казался химерой. Молодежь безыдейно торопилась жить, походя давала клятвы и отказывалась от них, едва зарок становился путами. И откуда им знать о чистой воде, если родились они в мутной и дальше собственной пасти не видят? Старики хватательных рефлексов не растеряли с возрастом, а идея, ставшая легендой, помогала им кучковаться против прожорливой молоди, для которой и отец родной, и «Отче наш» были пустым звуком.