Алексей Хапров - Аномалия души

— Это был не я!

— Нет, ты! Где ребёнок? Говори! Говори сейчас же! Или я прикончу тебя прямо сейчас, без всякого суда!

— Спроси у него! — провопил Яшка, указывая на меня. — Это он извёл мальчишку! А я никого не убивал!

Яшкино обвинение повергло меня в ярость. Моя кровь воспламенилась, в душе заиграла буря. Я уже приготовился вскочить, чтобы изо всех сил заехать по его физиономии, — оставить такую чудовищную клевету без реакции было невероятно трудно, — но грозный окрик Ланько вернул меня на место.

— Сядь!

Яшка продолжал истерично верещать. Его голос повышался с каждой произносимой им фразой.

— Ему только Наташкины деньги нужны. Она баба богатая. А отпрыск её был для него как балласт. Вот он от него и избавился, чтобы не мешал. Я это понял, когда он ко мне домой приходил. Зинка всегда была дурой. Дальше собственного носа ничего не видела. Снюхалась с ним, сделала всю грязную работу, он её и убрал, чтобы не болтала. А вы всё на меня свалить хотите.

Я едва не задохнулся от такой наглости. И если бы не безжалостный взгляд майора, в котором светилось откровенное недоверие к Яшкиным словам, того бы ничто не спасло от моих кулаков.

— Факты? Факты? — потребовал Ланько.

— Нет у меня фактов.

— Ну а нет — тогда и не клевещи. Угодил, как курица в ощип, и не знаешь, как из него выбраться. Несёшь всякую ахинею.

— Никакую не ахинею! — вскричал Яшка; его буйство невидимыми флюидами заполонило всю комнату; я почувствовал, что его трясучка начинает передаваться и мне. — Хотите, я вам всё расскажу? Всё без утайки. Всё как было. Вы только меня выслушайте. Ей богу, буду говорить правду.

— Сделай уж такое одолжение, — снисходительно кивнул майор.

Яшка глубоко вдохнул и приступил к изложению своей истории.

— Значит так. То, что с Зинкой приключилось что-то неладное, я понял ещё в тот день, когда пропал пацан Наташки Буцынской. Про пропажу пацана я, правда, узнал позднее. Но в тот день я к Зинке заходил. Это было вечером. Она была сама не своя. Смурная, неразговорчивая, нервы навыпуск, и какая-то перепуганная. Обычно она меня к себе на ночь пускала — там, выпьем, перепихнёмся, — а тут вдруг взяла и выставила. Говорит: «Не до тебя». Спрашиваю, в чём дело — отмалчивается. Потом, говорит, объясню. Захожу через несколько дней, — это было как раз в день пожара, — не узнать. Глаза горят огнём, на роже самодовольство. Но в чём дело — опять не говорит. Явно что-то скрывает. Лукаво мне подмигивает: «Хряпнем?». Спрашиваю: «А есть что?» — «Есть». И на стол «Гжелку» ставит. У неё отродясь такого пойла не было. Самогон, разбавленный спирт, суррогаты. А тут — «Гжелка». Сама, спрашиваю, купила, или подарил кто? Она ухмыляется: «Неважно»… Слушай, начальник, можно у тебя воды? В горле сухо, как в пустыне.

Ланько нехотя потянулся к подоконнику, взял гранёный стакан, наполнил его из стоявшего там же электрочайника, и без лишних церемоний пододвинул Яшке, едва не расплескав при этом половину его содержимого. Яшка жадно утолил жажду и продолжил свой рассказ.

— Ну, я насел на неё конкретно: что, как да почему? Она мялась, мялась, а потом отвечает: «Не пытай, всё равно не скажу. Не имею права. Слово дала. Спонсор у меня появился. Теперь богато жить буду». Ну, я свои расспросы прекратил. Сидим, гутарим, и в какой-то момент у нас разговор про Наташку зашёл. Слыхала, говорю, сынишку то её до сих пор ещё не нашли. Она саркастически так ухмыльнулась: и не найдут. Чую, здесь что-то неладное. Э, говорю, подруга, а твой достаток, часом, не связан каким-либо образом с этим? Она как взъерепенится: «Какое тебе до этого дело? Есть — ешь, пить — пьёшь. А будешь любопытствовать — скатерть самобранка для тебя закроется». Неспроста же она так взвилась. Явно неспроста.

Яшка покосился на пустой стакан и неловко попросил:

— Можно ещё плеснуть? Что-то меня сушняк долбит.

Ланько молча переставил чайник с подоконника на стол.

Пока Моисеев хлестал воду, я прокручивал в памяти то, что знал от бабки Евдокии, Маньки и Нади. Их воспоминания были с Яшкиными очень схожи. Во мне с новой силой заговорили противоречия. Одна часть моего разума твердила, что Яшка виновен, другая утверждала обратное. Но, как ни убедительно тот клялся в своей безгрешности, как ни пылко бил себя кулаком в грудь, все улики по-прежнему указывали на него. Правда, моя интуиция уже не воспринимала их бесспорными.

Хорошо, допустим, что он не виноват. Но как он тогда объяснит то, что его изобличало?

— А потом ко мне этот тип пришёл, — утерев губы, ткнул в меня Яшка. — У меня, мол, Зинка деньги брала. Отдавай. Я сразу понял, что «спонсор» — это он. Исчезновение пацана было выгодно только ему. Значит он его и… того. Ну и Зинку туда же, чтобы языком не трепала. Неужели вы этого не понимаете, гражданин следователь?

У меня отлегло от сердца. Наивность Яшкиной логики была столь очевидна, что воспринимать её серьезно мог только отъявленный глупец. По счастью, майор таковым не был. Его глаза сузились, уголки губ изогнулись вверх, и он, едва сдерживая в себе смех, изрёк:

— Мы подумаем над этой версией. Но как всё-таки быть с ружьём? Ведь с ним задержали именно тебя.

— Да говорю же вам, мне его подкинули! — вспыхнул Яшка и опять кивнул на меня. — Вот он же и подкинул. Ночью дело было. Я своими глазами это видел. Мне не спалось. Лежу, ворочаюсь, пытаюсь заснуть, вдруг вижу — снаружи чья-то тень мелькнула. Кто-то пробрался в наш двор. Я ещё тогда подумал: а не Зинкин ли это «спонсор»? Может, он вслед за ней хочет и меня поджечь? Так, на всякий случай. А вдруг мне Зинка что рассказала! Ведь неспроста же он ко мне приходил. Явно хотел уяснить, что я про него знаю. Я это сразу понял. С кровати, значит, вскакиваю, к окошку подхожу и из-за занавески наблюдаю…

— Какой он был из себя? — прервал его Ланько.

— Ну, в темноте особо не рассмотришь, — развёл руками Яшка. — Плащ на нём такой был, широкий, с капюшоном.

— Цвет?

— А хрен его знает. Тёмный. Может, чёрный, может хаки, может коричневый. Ночью разве цвет различишь? К крыльцу, значит, воровато так подобрался, что-то под него засунул — и дёру. Ну, я почуял неладное. Куртку накидываю, выхожу, руку под крыльцо засовываю — а там эта двустволка. Я её вытащил, рассмотрел. Хорошее ружьё. Не новое, но пригодное. Откуда я знал, что оно на «мокрухе» засвечено! Я и про то, что Гоманчиху убили, только от вас здесь узнал. Решил его хлопцу одному снести, чтобы он его, значит, по-тихому толкнул, а мне бы проценты перепали.

— А как объяснять собирался, откуда оно у тебя?

Яшкино лицо расплылось в угодливой улыбке.

— Нача-а-альник, там таких вопросов не задают.

— Понятно, — кивнул майор. — Дальше?

— А дальше думаю: если идти, то прямо сейчас, пока не рассвело, пока на улице никого нет. Быстренько собрался, двустволку в тряпку обернул, и пошёл. Но не дошёл. Не повезло. На полпути на ваших нарвался.