Джеймс Уилсон - Игра с тенью

Может быть, в этом и состоит причина моего смятения: я узнала лицо Уолтера — но настроение, мысли и убеждения, отраженные на нем, были мне незнакомы. Всего лишь на прошлой неделе я радовалась, что он снова стал собой (и я, несчастная, поздравляла себя с тем, что добилась этого преображения, познакомив его с Элизабет Истлейк); теперь я думаю, не было ли то, что казалось его истинным «я», всего лишь промежуточной фазой — не конечной станцией, а полустанком, который он уже миновал на пути неизвестно куда. Пункта назначения его пути я не знаю, и это делает нас чужими. Или…

Боже, почему я опять остановилась? В голове у меня странная буря — мои мысли спутались, и я не могу в них разобраться.

Уже третий час ночи, а Уолтер все еще не вернулся.

Он сказал мне, что идет в фотостудию Майалла на Риджент-стрит. Не может быть, чтобы он до сих пор оставался там. Где же он?

Возможно, моя тревога лишила меня силы думать или писать о нем.

Так не годится.

Надо сосредоточиться.

Один вопрос естественным образом продолжал тревожить меня, когда мы садились в кэб и уезжали из Сэндикомб-Лодж.

Что Уолтер увидел в подвале?

Но я чувствовала, что не могу прямо его спросить, потому что это может еще больше оттолкнуть его от меня. Я внезапно поняла, что больше не способна предсказать, как он поведет себя. Если я покажу, что заметила его потрясение от увиденного, он может мне довериться, но с таким же успехом может и все отрицать («У тебя разыгралось воображение, Мэриан; уж от тебя я такого не ожидал!») или смутится и растеряется.

Несколько минут я вообще ничего не говорила в надежде, что он сам заполнит паузу и избавит меня от необходимости выражать свое любопытство; но он просто молча смотрел в окно. Наконец, не в силах больше терпеть, я сказала:

— Красивый домик, по-моему. Во всяком случае, в той части, что я видела.

Казалось бы, это было прямое приглашение описать ту часть, что я не видела; но он только рассеянно кивнул. Мне следовало либо замолчать, либо высказаться более прямо.

— А какой там подвал? — спросила я.

Казалось, что он оглох.

— Что там такое, Уолтер? — спросила я. — Почему ты не хочешь мне рассказать?

Но он снова промолчал, а через пару минут открыл блокнот и начал изучать свои наброски.

Это было нестерпимо. Я должна была узнать, что же он увидел, но я не представляла, как это у него выведать. Было ясно одно: чем больше я его расспрашиваю, тем упрямее он становится. Я решила обдумать все молча.

Что в подвале может вызвать такую реакцию?

Что-то, что там оставил Тернер, — неизвестная картина или несколько картин. Но в таком случае мисс Флетчер наверняка показала бы их нам или, по крайней мере, упомянула бы об их существовании.

Свидетельство преступления — кровавое пятно (Боже упаси)? В такое сложно поверить, но все же подозрительно, что мисс Флетчер жила в доме одна. Вдруг она поссорилась с экономкой и зарубила ее в буфетной? А может, у нее был любовник, но он ее бросил?…

Нет-нет, невозможно. Если бы там было что-то подобное, она бы не позволила Уолтеру найти следы, а он бы не стал молчать.

Почему я воображаю такие ужасы? Может, дело в том, что это место так напоминало подземелье?

Подземелье. Подземелье. Комната без света. Запертая дверь. Влажные стены, покрытые мхом. Ржавеющие наручники…

Крик разносчика на улице отвлек меня от размышлений, и я увидела, что мы въезжаем в Патни. Дорогу заполнили экипажи и телеги; тротуары были полны достойных скучных людей, которые думали только о том, не пойдет ли дождь и где капуста лучше и дешевле. Если бы они услышали, о чем я думаю, то наверняка решили бы, что я сумасшедшая.

Эта мысль меня слегка пристыдила (потому что, если больше хвастаться мне нечем, я всегда гордилась своим здравым смыслом), но потом мне пришло в голову воспользоваться своими фантазиями, превратив их в шутку: «Ну что, Уолтер, там был пленник в цепях? Может, папаша заперт в подвале уже пятьдесят лет и все еще стонет и жалуется?»

Я осторожно повернулась к нему, повторяя про себя эти слова. Его внимание все еще было обращено к записной книжке, и он добавлял то слово, то строчку, когда позволяло движение кэба. Что-то в его позе, в напряжении шеи и плеч сказало мне, вне всякого сомнения, что ему не будет смешно, и я снова потерплю неудачу.

Меня вдруг охватила ужасная усталость — сон будто подстерегал меня в засаде, хотела я того или нет, прижимая меня к сиденью и наливая веки свинцом. Никаких кошмарных снов, насколько я помню, не было — вообще никаких снов. Я проснулась через несколько минут (мы проехали примерно милю и были неподалеку от дома) от резкого хлопка. Как оказалось, этот звук издала записная книжка Уолтера, которая соскользнула с его колен на пол. Я на мгновение удивилась, что он не наклонился ее поднять, но тут увидела, что он тоже заснул, и подняла ее сама.

Нас учат, что дневники и письма священны и что нарушить их секрет — это самое черное бесчестье. Но как быть с записными книжками? Уж конечно (сказала я себе), это совсем другое дело — просто коллекция фактов, нейтральная, как колонка цифр, которая не может принадлежать одному конкретному человеку. Только когда я открыла первую страницу, я вдруг представила, что бы сама почувствовала, если бы обнаружила, что Уолтер копается в моей записной книжке без моего разрешения.

Я остановилась, но все же успела разглядеть один набросок. Это был не мрачный интерьер, которого я ждала, а вид на переднюю часть сада снаружи. Там были два маленьких одноэтажных крыла с оштукатуренными стенами и аккуратными черепичными крышами, а в центре — студия Тернера, где, должно быть, разговаривали мы с мисс Флетчер, пока Уолтер это рисовал (я едва могла разглядеть два призрачных полукруга в окне, которые могли быть нашими головами).

Но под ней было еще одно окно, которого я раньше не видела: круглое, с железной решеткой, полускрытое сплетением кустов.

За ним, должно быть, был подвал.

Он мне что-то напомнил — что-то неожиданное, хотя я не могла сразу сказать, что это было. Изогнутый верх, стекло (по крайней мере, на рисунке Уолтера) такое затененное, что оно выглядело, как пустая глазница, — что все это напоминало?

И тут меня словно ударило: наполовину погребенные в песке арки «Залива Байя».

Он вернулся. Я не представляю, где он был, и не хочу представлять, но он вернулся. Слава Богу.

Меня разбудил звук отворяемой двери. Я каким-то образом уговорила себя, что я все написала, и заснула за столом.

Я только что перечитала свои записи. Я не закончила. Я не описала, как мы приехали домой.

Когда мы выходили из кэба, я споткнулась. Уолтер меня поймал, но я успела подвернуть лодыжку. Должно быть, мое лицо исказилось от боли, потому что, когда я заковыляла к дому, опираясь на руку Уолтера, возница спросил: