Джеймс Уилсон - Игра с тенью

Явно озадаченная, она оглянулась через плечо.

— Ну же, девочка, — сказал я. — Он стоит не меньше фунта, ты вполне можешь дать мне за него пять шиллингов, и у тебя должно быть что-то, что мне подойдет, пусть даже старое, за шиллинг-другой.

Возможно, она гадала, не украл ли я сюртук (наверняка эта мысль приходит в голову владельцам закладных лавок по десять раз на дню), потому что оглядела мой галстук, жилет и ботинки, проверяя, сочетаются ли они с сюртуком. Удовлетворившись увиденным, она сказала:

— Так в чем дело? Лошадки подвели?

— Точно, — сказал я, одновременно довольный ее подсказкой и сердитый на себя из-за того, что заранее не придумал эту легенду сам. — Но завтра все изменится, а пока выпить-то надо.

— Да, — сказала она и, повернув ко мне большие карие глаза, умудренный взгляд которых, казалось, пробирал меня насквозь, будто ледяной кинжал, — и не только выпить, поди.

Знала ли она в тот момент, кто я такой? Неужели мать все же убедила ее, что в прошлый раз я познакомился с ней затем, чтоб развратить ее? Или жизнь научила ее, что так ведет себя любой мужчина, который приходит в лавку к ночи за деньгами?

Я отвернулся, сделав вид, будто не расслышал.

— Так что скажешь, девочка? Пять шиллингов?

Я думал, что она спросит у матери, но она немедленно отозвалась с уверенностью опытной торговки:

— Четыре.

Честно говоря, я бы охотно взял и пенни, только бы к нему прилагалась подходящая замена сюртуку, но я не мог этого ей сказать, так что хрипло ответил:

— Ну, посмотрим, что у тебя есть.

Через минуту она вернулась с парой сюртуков. Один был длинный и черный, хорошо скроенный, из прекрасной камвольной ткани, весь в аккуратной штопке и заплатах; мне хотелось взять его, потому что он был почти такой же теплый, как и мой. Но он был очень старомодный и на человеке моего возраста выглядел бы странно. Я выбрал второй — дешевую поделку из коричневого сержа с бежевой отделкой, с отворотами и вшитыми карманами; такое мог бы носить клерк-денди (если такие бывают).

— Этот дороже, — сказала девочка. — Три шиллинга шесть пенсов.

Кажется, она ожидала, что я буду торговаться, но мне было не до того, я просто кивнул и ответил:

— Хорошо.

Она дала мне квитанцию за мой сюртук и шесть пенсов.

— Много вы на это не купите, — сказала она с тем же умудренным видом и двусмысленной усмешкой. — Пару кувшинов пива, и домой к хозяйке.

Я так плохо помню, как шел в Фаррингдон и что видел по пути, словно я двигался во сне. Весь мой разум (кроме внимания, которое требовалось для того, чтобы переставлять ноги и ни на что не наткнуться) сосредоточился на одном: надо придумать себе правдоподобную легенду. Ее отсутствие в лавке могло лишь смутить меня — а благодаря девочке я избежал даже этого, — но с Фэррантом это меня погубит. Но как придумать историю, пригодную на все случаи? «Я ищу друга, который сказал, что живет здесь». А если у него нет жильца? Или, хуже того, жилец есть, и тот скажет, что никогда в жизни меня не видел? «Кузен Фэррант, узнаете меня? Конечно, меня увезли в Австралию ребенком, но может быть?…» Нет, слишком мелодраматично, и к тому же я ничего не знал о его семье. И я решил просто собрать как можно больше информации, а потом положиться на судьбу в поиске предлога для разговора и на находчивость в выборе подходящего персонажа.

Троттер-стрит, как оказалось, едва заслуживала названия улицы — это был просто тесный ряд высоких серых домов напротив скопления мастерских, строительные площади и пустырь. Там только один ряд газовых фонарей, и этого едва хватало для освещения — по крайней мере, в такую безлунную ночь, как сегодня, когда с реки встает густой туман. Даже когда глаза привыкают к темноте, ничего хорошего они не видят. Дорога неровная и опасная, камни мостовой повсюду залиты черными лужами, и, как раз когда кажется, что вот-вот ты выйдешь в менее мрачную часть города, дорогу преграждают запертые ворота чернильного заводика. Конечно, история Фэрранта может оказаться правдой, но легко представить, что живущий здесь человек придумывает себе тысячу обид на кого-то, хотя на самом деле он обижен на жизнь, которая вынудила его жить в этом невеселом месте.

Дом двадцать был почти неотличим от своих соседей, номер на двери выцвел, и опознать его можно было только по тому, что он стоял между девятнадцатым и двадцать первым. Из форточки пробивался слабый свет, а из окна второго этажа — поярче, но в остальном в здании было темно. Я огляделся в поиска паба — так, если верить истории Фэрранта, поступил он сам, когда следил за Тернером, — чтобы расспросить о нем и понаблюдать за домом; но паба не было видно. Я прислонился к решетке на другой стороне улицы, надеясь, что кто-то войдет в дом или выйдет. Я простоял десять минут и достиг только того, что мои руки и ноги онемели от холода. Пора попробовать что-то другое, решил я.

В номере девятнадцать света не было, а когда я подошел к номеру двадцать один, то услышал, как внутри разбилось стекло, и два голоса, мужской и женский, старались перекричать друг друга в пьяном споре. Я попятился, не сводя глаз с дома Фэрранта, и постучал в дом номер восемнадцать. Вскоре женщина лет тридцати слегка приоткрыла дверь и выглянула наружу.

— Да?

— Миссис Фэррант? — спросил я.

Она наморщила лоб, втянула нижнюю губу и покачала головой.

— Но мистер Фэррант здесь живет?

— Вы перепутали дом, — сказала она.

— Ох, простите. Тогда?… — Я указал на улицу и вопросительно приподнял брови.

— Чего вы от него хотите? — спросила она. — Вы сборщик долгов?

— Нет, — сказал я, но не успел продолжить, как за ней раздался детский голос:

— Что такое, мам?

— Тихо, — сказала она, но мальчик протиснулся мимо ее юбок, раскрыл дверь пошире и встал перед ней, глядя на меня снизу вверх. Ему было лет восемь, у него были кудрявые светлые волосы и любопытные голубые глаза.

— Мне кажется, там живет мой дядя, — ответил я.

— Как это — вам «кажется»?

— Мама всегда говорила, что ее брат — гравер в Лондоне, — сказал я. — Только они поругались в молодости, а перед смертью она мне велела найти дядю и помириться с ним.

Если я рассчитывал, что эта история ее растрогает, я ошибался, потому что она продолжала изучать меня подозрительным взглядом, в котором не было заметно и тени слезинки. Но в этот момент мне на помощь пришел мальчик.

— О ком это он? — спросил он, дергая мать за фартук. Он закончил вопрос тем, что соединил большие и указательные пальцы на каждой руке в круги и поднес их к глазам.

— Нечего над ним смеяться, — сказала женщина. — Он же был к тебе так добр.

Я помню, как ощутил огромную усталость; она охватила меня, наливая мои ноги тяжестью и лишая силы идти дальше. Было поздно и холодно, я так далеко зашел и в результате узнал только, что Фэррант был однажды добр к ребенку; не похоже, что я смогу узнать что-нибудь еще.