Джеймс Уилсон - Игра с тенью

Губы у нее задрожали, она на секунду закусила их и снова сжала кулак.

— Тем вечером мы услышали, что Мэри пропала, и мужчины вышли в шторм с фонарями искать ее. Они ее утром нашли, неподалеку от того места, где мы ее видели. Утонула она, в травах да ивах запуталась.

— Боже мой, — сказал я, — какой ужас.

— Ее отнесли в коровник и положили на сено. А мистер Тернер, я слыхала, пошел за ней туда — рисовать, как она там лежала.

— Мне очень жаль, — сказал я.

Она ничего не ответила, просто смотрела на меня в упор, не моргая, будто ожидала, пока я сделаю очевидный вывод из того, что она мне изложила. Мне пришла в голову ужасная мысль.

— Вы ведь не думаете, — сказал я, — что он каким-то образом нес ответственность за ее смерть? Это явно был трагический несчастный случай — вы сами сказали, что она была неуклюжая, и легко представить, как такая девушка…

Ее неумолимый взгляд заставил меня замолчать.

— Когда я была девчонкой, — сказала она медленно, — в Пуле была старуха, которая могла сглазить свинью и дождь вызвать.

— И вы… вы же не хотите сказать, что Тернер мог… что он?…

Она улыбнулась, и я засомневался, не смеется ли она надо мной. Но улыбка у нее была невеселая, решил я наконец, — это была усталая измученная гримаса женщины, которая видит то, чего не видят другие, и привыкла, что над этим смеются.

— Простите, — сказал я, зная, что с этого мгновения присоединяюсь к рядам докторов, аптекарей и методистов, и чувствуя приступ вины по этому поводу, — но я не могу в это поверить.

Так оно и было. Я еще десять минут вел вежливую беседу ни о чем и все это время ощущал мрачную холодность собеседницы, вызванную моими словами. Что бы я теперь ни говорил, это не меняло дела. Потом я встал, поблагодарил ее и вышел, под дождем вернулся в «Черный бык» и все никак не мог выбросить из головы ее слова.

Дело ли в утонувшей девушке, напомнившей мне историю Харгривса и рассказ миссис Бут о последних днях Тернера? Или это образ Тернера-волшебника, странным образом напомнивший мне описанное Дэвенантом поведение художника во время вернисажей?

«Если бы дикарь это увидел, он бы поклялся, что тут дело в магии».

«Помню, один молодой шотландец смотрел на это и бормотал себе под нос о колдовстве».

Я не знаю.

Пора ложиться.

Боже, ну и ночь!

Мне снилось, что я у озера. Оно лежало черное и неестественно неподвижное, но, судя по тому, что по краям его стояли полузатопленные деревья, я знал, что недавно было наводнение. Пока я смотрел, взошла луна, и я увидел, что под водой шевелится что-то белое. Сначала я принял это за стайку рыб, но потом заметил, что оно не двигалось, а просто трепетало в каком-то невидимом течении. И тут я понял: это были тела — сотни, тысячи тел, — потопом поднятые из могил.

В тот же момент я почувствовал, что рядом со мной стоит человек. Он был невысокого роста, в длинном черном пальто и черной шляпе. Сейчас мне кажется очевидным, что это был Тернер, но во сне, хотя он и показался мне смутно знакомым, я решил, что это погребальных дел мастер. Я почувствовал, что его тревожила какая-то печаль, какое-то трагическое предчувствие. Наконец он тяжело вздохнул, будто не мог далее откладывать гибельный момент, и стал насвистывать.

Как бы в ответ на это из озера поднялась девушка. Она была ослепительно белая, так что я не мог на нее смотреть; и я знал (хотя и неясно откуда, потому что никто не произнес ни слова), что ее вызвали обвинить убийцу.

Я ждал. Меня мутило. Я не мог пошевелиться.

Она указала на меня.

В этот момент зазвучала Последняя Труба.

Я проснулся — или почти проснулся — в своей комнате в «Черном быке». Я все еще слышал трубу: она отчетливо доносилась снаружи. Я подошел к окну и выглянул, но было темно, и я ничего не увидел, так что разжег лампу и посмотрел на часы. Было чуть больше пяти. Я проспал едва ли полтора часа.

Я вернулся в постель; но труба продолжала звучать, и в сонном состоянии я не мог избавиться от мысли, что она звала меня, хотя часть моего сознания и понимала, что это смешно. Решив, что больше не усну, я встал, оделся и вышел на улицу.

Свое поведение в течение следующего часа я могу объяснить только тем, что спал на ходу. Мое бодрствующее сознание знало, что я в Отли; что шторм за ночь утих, но булыжники до сих пор были мокрые и блестящие, а в облаках большие прорехи, через которые виднелась горстка звезд, и именно этим объяснялось сияющее черное пространство, раскинувшееся передо мной; и что шум, который я слышал, производила какая-то смертная душа, которая даже не подозревала о моем существовании, а в трубу дула по какой-то своей причине (хотя я не представлял себе эту причину). В то же самое время я пребывал во сне, где черное пространство было темным озером, а труба звала именно меня и тянула навстречу судьбе, к добру или ко злу.

Я не мог видеть крысолова с его дудочкой, но слышал ясно, как он пробирался по лабиринту улочек на востоке. Когда я пустился за ним, по сторонам от меня в окнах спален начали зажигаться огни, словно подтверждая, что я выбрал правильное направление, и указывая путь вперед. Однако через несколько минут я понял, что звук трубы становится слабее; и, когда я выбрался на широкую улицу, он уже так отдалился, что я больше не мог определить, налево надо идти или направо, чтобы последовать за ним. Мое бодрствующее сознание сказало: «Ты потерял его; возвращайся в постель!» Но для моего спящего сознания было очевидно, что труба привела сюда меня с какой-то целью (ибо в мире снов не бывает случайностей), и я немедленно оглянулся, чтобы найти эту цель.

Передо мной посреди дороги высилась колонна наподобие майского дерева; за ней темнела вечная чернота Чевина. И когда я посмотрел вверх, увидел резкую линию хребта и нагромождение камней на вершине, мрачное и уродливое, как сгусток крови, меня внезапно охватило неодолимое убеждение, что я должен туда взобраться. Если я сумею одолеть эту тьму, мое смятение уйдет, и я смогу видеть ясно.

Первая миля — мимо газового завода, мимо дубильни, через аккуратный садик, где деревья стояли стройными одинаковыми рядами, как солдаты, — далась мне достаточно легко; но с каждым шагом Чевин казался все больше и страшнее, и, когда я наконец добрался до подножия и увидел перед собой сплошную стену камней и кустарника, я задумался о том, выполнима ли задача, которую я перед собой поставил. Мое бодрствующее сознание (оно прекрасно помнило, что через несколько часов меня ждут в Фарнли-холле, и я произведу не лучшее впечатление, если глаза у меня будут мутные от недостатка сна, а одежда порвана и перепачкана) призывало меня признать поражение; но герой моего сна, для которого величина препятствия только подчеркивала важность задачи, не желал об этом и слышать. Через пару минут я нашел узкую щель между двумя разросшимися кустами и увидел неровный черный шрам, прорезавший склон холма над ней; я решил, что это тропинка.