Джонатан Келлерман - Частное расследование

— Юджин де Лонг слушает вас.

— Юджин, это Алекс Делавэр.

— Приветствую вас, Алекс. По Маршу пока ничего нового. Мы все еще подыскиваем что-нибудь в приемлемом состоянии.

— Спасибо. Вообще-то я звоню узнать, не сможете ли вы оценить для меня картину; скорее, две картины одного и того же художника. Ничего официального, просто хотя бы приблизительно.

— Разумеется, если речь идет о чем-то мне известном.

— Цветные эстампы Кассатт.

Секундное молчание.

— Я не знал, что вы — потенциальный покупатель подобных вещей.

— Если бы. Но я узнаю это для приятеля.

— А ваш приятель покупает или продает?

— Может быть, захочет продать.

— Понятно. А какие именно цветные эстампы? Я сказал.

— Подождите секундочку, — попросил он и оставил меня на проводе на несколько минут. Потом снова взял трубку.

— Вот тут у меня под рукой самые свежие аукционные цифры по сравнимым вещам. Как вам известно, когда идет речь о вещах, выполненных на бумаге, все зависит от того, в каком они состоянии, так что без осмотра точно сказать не могу. Однако эстампы Кассатт выпускались обычно небольшими тиражами — она была перфекционисткой, не стеснялась доводить до блеска свои первоначальные оттиски и переделывать гравюры — так что любая ее приличная работа представляет интерес. Особенно в цвете. И если ваши оттиски действительно в отличном состоянии — полные поля, отсутствуют пятна, — то у вас в руках парочка бриллиантов. С подходящего клиента я мог бы получить четверть миллиона. А может, и больше.

— За оба или за каждый?

— За каждый, разумеется. Особенно при нынешней ситуации. Японцы без ума от импрессионизма, и Кассатт стоит первой в их американском списке. Я ожидаю, что ее значительные живописные картины очень скоро будут идти по семизначной цене. Эстампы же, по существу, отражают некий сплав западного и восточного эстетического чувства — она находилась под большим влиянием японской графики, — который им импонирует. Даже триста тысяч не были бы абсолютно неприемлемой ценой за очень хороший оттиск.

— Спасибо, Юджин.

— Не за что. Скажите вашему приятелю или приятельнице, что у него или у нее в руках первоклассная вещь, но, честно говоря, по-настоящему ее еще не оценили. Если же все-таки он или она решит продавать, то нет необходимости ехать в Нью-Йорк.

— Так и передам.

— Bonsoir, Алекс.

Я закрыл глаза и немного поразмышлял о нулях. Потом позвонил своей телефонистке и узнал, что звонила Робин.

Я позвонил к ней в студию. Когда она сняла трубку, я сказал:

— Привет. Это я.

— Привет. Я просто хотела узнать, как у тебя дела.

— Неплохо. Я все еще здесь, у пациента.

— "Здесь" это где?

— Пасадена. Сан-Лабрадор.

— А, старые деньги, старые тайны.

— Если бы ты только знала, как ты права.

— Ну да. Если человечество когда-нибудь перестанет бренчать на струнах, я возьмусь гадать на кофейной гуще.

— Или будешь торговать акциями.

— Нет, только не это! Тюрьма не для меня.

Я засмеялся.

— Так что вот, — сказала она.

— А у тебя как дела?

— Прекрасно.

— Что было с гитарой мистера Паникера?

— А, просто царапина. Никакой катастрофой там и не пахло. Я думаю, он в конце концов чокнется — от чрезмерной трезвости.

Я снова засмеялся.

— Неплохо было бы опять встретиться, когда ситуация немного разрядится.

— Неплохо бы, — согласилась она. — Когда ситуация разрядится.

Молчание.

— Это будет скоро, — пообещал я, хотя подтвердить обещание мне было нечем.

— Совсем хорошо.

Я вернулся в ресторан. На столе стояла плетенка с хлебом и стакан воды со льдом. Две посетительницы уже ушли; две другие расплачивались по счету с помощью карманного калькулятора и наморщенных лбов.

Судя по запаху, хлеб был свежий — ломти пшеничного с отрубями и булочки с анисом, — но я еще еле дышал от «легкой» пищи Мадлен и поэтому отодвинул хлеб в сторону. Усадившая меня женщина заметила это, и мне показалось, она вздрогнула. Я занялся меню. Последние две клиентки ушли. Женщина взяла со стола их кредитный талон, посмотрела на него и покачала головой. Вытерев стол, она подошла ко мне с карандашом наготове. Я заказал самый дорогой кофе из имевшихся в меню — тройной «эспрессо» с чуточкой бренди «Наполеон» — и порцию гигантской клубники.

Сначала она принесла ягоды — реклама была без обмана, они по величине не уступали персикам, — а через несколько минут и кофе, который еще пенился.

Я улыбнулся ей Она казалась обеспокоенной.

— Все в порядке, сэр?

— Замечательно — потрясающая клубника.

— Мы получаем ее из Карпентерии. Не хотите ли свежих сливок?

— Нет, благодарю — Я улыбнулся и стал смотреть через улицу. Интересно, что происходит сейчас за этим фасадом? Я стал подсчитывать число часов лечения, необходимое для покупки клочка бумаги стоимостью в четверть миллиона долларов. Думал, как мне поступить с супругами Гэбни.

Хотя хозяйка ресторана вернулась ко мне через несколько минут, уровень кофе у меня в чашке понизился на одну треть и были съедены лишь две ягоды.

— Что-нибудь не так, сэр?

— Нет, все просто отлично. — В доказательство своих слов я отпил кофе и насадил на вилку самую большую клубнику.

— Мы импортируем весь наш кофе, — заявила хозяйка — Симпсон и Верони покупают из того же самого источника, но берут вдвое дороже.

Я не имел понятия, кто такие Симпсон и Верони, но улыбнулся, покачал головой и сказал: «Надо же!» Моя реакция не произвела на нее никакого впечатления. Если это ее обычная манера общения, то совсем не удивительно, что публика не протаптывает дорожку к дверям ее заведения.

Я отпил еще глоток и занялся клубникой. Простояв секунду возле меня, она ушла на кухню совещаться с поваром.

Я стал снова смотреть в окно. Взглянул на часы: тридцать пять минут третьего. Осталось меньше получаса до конца сеанса. Что я скажу Урсуле Гэбни?

Женщина с бюстом вышла из кухни с воскресной газетой под мышкой, села за один из столиков и стала читать. Когда она отложила первую часть и брала «Метро», наши глаза встретились. Она тут же отвела свои в сторону. Я проглотил остаток кофе.

Не вставая с места, она спросила:

— Вам что-нибудь еще?

— Нет, спасибо.

Она принесла мне счет. Я вручил ей кредитную карточку. Она взяла ее, долго на нее смотрела, вернулась с талоном и задала вопрос:

— Так вы врач?

Тогда до меня дошло, кем я должен был ей показаться: небритый, в одежде, в которой спал.

— Я психолог. Здесь через улицу находится одна клиника. Я направляюсь туда, чтобы поговорить с одним из врачей.

— Угу, — сказала она с недоверчивым видом.

— Не беспокойтесь, — улыбнулся я самой лучшей своей улыбкой. — Я не из пациентов клиники. Просто отработал длинную смену — непредвиденный случай, нужна была срочная помощь.