Скотт Туроу - Личный ущерб

«Боже! — мысленно восклицал я. — Неужели человек по своей природе именно таков? Неужели зло — правило, а добро — исключение?»

Неужели…

— Хоккей на траве? Я угадал?

— Да, хоккей на траве. Кстати, его включили в программу Олимпийских игр раньше баскетбола.

— Я знаю. Жесткая игра. На матче, кажется, в Пакистане несколько ребят даже погибли. Верно? Им вышибли мозги этой штуковиной. Дубинкой.

— Клюшкой.

— Да, клюшкой. Опасный инвентарь.

— Мне тоже однажды досталось. — Ивон показала розовый шрамик под нижней губой.

Робби взглянул на нее, кивнул и снова стал смотреть на дорогу. В его черных глазах отражался свет уличных фонарей. Поразительно, что она наконец рассказала. Он, конечно, догадался, но все равно она подтвердила. Возможно, уже жалеет.

Но Ивон ни о чем не жалела. Настроение было прекрасное. Уолтер проговорился, операция шла успешно.

А что касается Олимпийских игр, то все шло к этому. Примерно две недели назад Робби купил книжечку «Олимпийские игры в фактах» и периодически во время поездки на работу и обратно выдавал ей по памяти что-нибудь вычитанное оттуда. Начал со стрельбы из лука и двигался дальше, не переставая следить за выражением лица Ивон. В чем в чем, а уж в проницательности ему отказать нельзя. Сегодня утром он взялся за фехтование, а сейчас очередь дошла и до хоккея на траве. Ивон чуть улыбнулась, и этого оказалось достаточно. Впрочем, Робби с самого начала не сомневался, что рано или поздно расколет ее.

— Участвовать в Олимпийских играх — это же потрясающе! — восторженно проговорил он. Мужчин всегда поражает, когда женщина добивается чего-то невероятного, того, что они даже и вообразить не могли. — Ты сама-то как это ощущала?

А никак. Шел 1984 год, соцлагерь в играх не участвовал, но это не имело никакого значения, поскольку их команды тогда были не очень сильные и на медали все равно претендовать не могли.

— Ты, конечно, здорово играла, — сказал Робби. — Иначе в олимпийскую сборную не взяли бы. Верно?

Здорово играла? Ивон усмехнулась. В машине было жарко, и она чувствовала себя почти захмелевшей. Да, ей казалось, что она играет отлично. В старших классах в Колорадо, где в первенстве участвовали больше половины школ, Ивон считалась лучшей. Потом их команда заняла второе место, и ее взяли на сборы в Айову, там тренировались сильнейшие спортсмены страны из штатов западнее Миссисипи. Она уехала туда с большими надеждами, которые оправдались. Через некоторое время ее включили в состав национальной сборной, правда, в качестве запасной. Но все равно Ивон прошла весь цикл подготовки к Олимпиаде. Все хорошо, вот только две девушки, с которыми она тренировалась в Айове, оказались сильнее ее. Это были звезды крупнее, чем Ивон. Она действительно участвовала в Олимпийских играх, но все матчи просидела на скамейке запасных. Когда при ней заводили разговор о законе Паркинсона [24]относительно уровня некомпетентности, она вспоминала свой опыт в хоккее на траве. Да, Ивон работала, тренировалась, напрягая все силы, соревнуясь с лучшими в мире, и, в конце концов, обнаружила, что эти самые лучшие оказались лучше ее. Когда команда возвращалась домой с бронзовыми медалями, она думала, что это справедливо. Чертовски справедливо. Ивон ответила Фивору кратко:

— Я все игры просидела в запасе.

— Но ты была членом сборной! Это главное.

Робби не мог прийти в себя от восторга, поскольку сам в свое время страстно мечтал стать звездой. Теперь он засыпал Ивон вопросами. Ее, побывавшую в стане небожителей. Надеялся узнать, как случилось, что он не достиг цели. Чего у него не хватило? Силы духа, стойкости, готовности заплатить любую цену? И откуда взялось это у нее? Может быть, искра Божья?

Ивон рассказала о тренировках, которые заканчивались после наступления темноты, как проваливалась в сон, не выпуская из рук клюшку, как сотни раз прокручивала в голове игру, критически оценивая каждое свое движение. Тренировки в Айове не прекращались и в праздники. В День благодарения они продолжали готовиться к чемпионату Национальной лиги, а в Рождество — к чемпионату группы «А» в Нью-Джерси. Даже в День независимости Америки, четвертого июля, не отменили матч очередного тура. Упомянула она и о том, что из-за занятий спортом диплом получила на шесть лет позже. Хоккей на траве был для Ивон длинным туннелем, по которому она двигалась, почти не видя дневного света. Когда же туннель внезапно закончился, этот свет ее ослепил.

Она говорила вроде бы охотно, но, разумеется, без радостной открытости, какую демонстрировал Робби, рассказывая о себе. Для нее такое просто невозможно. Отец Ивон был профессиональным бейсболистом, и его способности передались ей подобно вольтовой дуге. Она обладала его силой, удивительным рывком, что необычно для ее комплекции, точностью и умением встретить летящий мяч в нужный момент в нужном месте. И вот начиналась игра. Двигающаяся по кругу часовая стрелка все туже закручивала пружину в ее сердце, размеры Земли сжимались до ста метров, все население уменьшалось до этих двадцати двух девушек, бегающих по полю, а Ивон, не понимая, откуда что берется, вдруг обретала невероятную ловкость, неистовость и напористость. В эти моменты она переставала быть странной хмурой девушкой, потерянной в своем беспорядочном доме, а становилась той, кем была на самом деле.

Когда Ивон играла, отец будто вспыхивал изнутри. Нервно ходил туда-сюда, порой боясь бросить взгляд на поле. А матери все это было совершенно безразлично. Она даже не радовалась, когда дочка возвращалась с поля с победой. С влажными локонами, облепившими щеки, в форме, забрызганной грязью, со сползшими наколенниками и гетрами. Почему? Наверное, потому, что Ивон занималась, по мнению многих, мужским делом. Ее страстная, взрывная ярость, с какой она боролась за мяч, обнажала нечто такое, что казалось людям странным и несимпатичным.

— У меня был талант, — промолвила Ивон. — И я его развила. Правда, это мне дорого обошлось. — Она пожала плечами, давая понять, что обсуждать больше нечего. «Мерседес» уже подъезжал к ее дому.

— Ну и как вы тогда выступили? — спросил Робби. — Были близки к медалям?

Она отмахнулась. Не стоило затевать этот разговор, тем более что мать постоянно твердила, что хвастаться успехами некрасиво.

— Робби, к чему ворошить прошлое? Я уже давно запретила себе думать об этом.

Утром вместе с туманом в город пришла оттепель. Тротуары поблескивали, и в кабине было светлее, чем обычно. Робби наблюдал за Ивон с напряженным вниманием.

«Он знает, как тяжело расставаться с большими надеждами», — мелькнуло у Ивон в голове.

— Да, — подтвердил он, будто прочитав ее мысли. — Если я вдруг сейчас предложу вместе поужинать, это будет некорректно?