Робин Кук - Кома

Не ожидая ответа, Гаррис прошел мимо Сьюзен и направился к выходу.

Сьюзен повернулась вслед за ним. Беллоуз ухватил ее за правую руку и попытался заставить замолчать. Сьюзен отмахнулась от него и закричала в спину Гарриса:

– Я не хочу показаться дерзкой, но мне кажется, что все равно здесь нужно, чтоб хоть кто-то начал задавать вопросы и что-то делать!

Гаррис внезапно остановился, отойдя метра на три от Сьюзен, и очень медленно повернулся к ней. Беллоуз крепко зажмурился, как будто ждал, что его сейчас стукнут по голове.

– Я предполагаю, что самая подходящая кандидатура – студентка медицинской школы. К вашему сведению, на случай, если вы собираетесь нас погонять с кнутом, скажу, что было шесть подобных случаев за последние несколько лет. А сейчас, с вашего разрешения, меня ждет работа.

Он снова повернулся и пошел дальше.

– Интересно, а ваши эмоции помогают вам работать? – снова воскликнула Сьюзен.

Беллоуз, чтобы устоять на ногах, оперся о каталку. Гаррис остановился, но не повернулся к ней и ничего не ответил, затем быстро пошел к двери, пинком открыл ее и исчез.

Беллоуз схватился руками за голову.

– Тысяча чертей, Сьюзен, что ты хочешь добиться, это же профессиональное самоубийство! – Беллоуз подошел к ней и повернул ее к себе. – Это же был Роберт Гаррис, главный анестезиолог! Боже мой!

Он в третий раз принялся за свои приготовления, действуя быстрыми нервными движениями.

– Знай, что уже просто мое присутствие при том, что ты выделывала, поставило меня в очень неприятное положение. Ну какого черта ты стала сыпать обвинениями? – Беллоуз нащупал лучевую артерию и воткнул иглу в кожу чуть пониже большого пальца на запястье Бермана. – Мне придется сочинить Старку какую-нибудь благовидную историю прежде, чем до него дойдут сплетни. Сьюзен, зачем тебе понадобилось доводить его до исступления? Ты же не имеешь ни малейшего представления о порядках здесь, в больнице.

Сьюзен наблюдала, как Беллоуз делает артериальный укол. При этом она тщательно старалась не смотреть на изможденное лицо Бермана. Шприц начал заполняться кровью очень яркого красного цвета.

– Он сам дошел до исступления, потому, что сам хотел. Я думаю, что я не сказала ничего особенного, если не считать последнего вопроса, но он заслужил его.

Беллоуз ничего не ответил.

– Во всяком случае, я не хотела его разозлить... Ну, может быть, это получилось само собой, – она подумала немного, – ты знаешь, я разговаривала с этим больным только час назад. Это к нему меня вызвали из БИТа. В это просто нельзя поверить, он же был совершенно нормальный, здоровый. И... я... мы поговорили, я почувствовала, как будто давно его знаю. Я ощутила к нему расположение. Вот что доводит меня до исступления, вгоняет в дикую тоску. А отношение Гарриса к этому еще ухудшило настроение.

Беллоуз отозвался не сразу. Он поискал на лотке колпачок для шприца.

– Ничего не говори мне больше, – наконец, сказал он. – Я ничего не хочу больше слышать. На, подержи шприц, – он отдал Сьюзен шприц и приготовил ванночку со льдом. – Сьюзен, я боюсь, ты станешь для меня здесь истинным несчастьем. Ты еще не знаешь, как кто-нибудь вроде Гарриса может размазать тебя по столу. Давай, придави место укола.

– Марк? – позвала Сьюзен, надавливая на запястье Бермана, но глядя в глаза Беллоуза. – Ты не возражаешь, если я буду звать тебя Марк?

Беллоуз взял шприц и устроил его в ванночке со льдом.

– Я не знаю, если говорить честно.

– Марк, а что, если, допустим, эти шесть случаев – а с Берманом, если подтвердится, все семь – являются только частью случаев смерти мозга?

– Но ведь здесь делается так много операций, Сьюзен. Часто бывает больше сотни в день, то есть тысяч двадцать пять в год. И эти шесть случаев – меньше двух сотых процента. Это укладывается в величину риска анестезии.

– Может и так, но ведь и эти шесть случаев относятся только к одному типу осложнений, а не ко всем факторам риска. Слушай, ведь сегодня утром в БИТе ты сам сказал, что осложнение Нэнси Гринли встречается один раз на сто тысяч. А сейчас доказываешь мне, что шесть на двадцать пять тысяч – это мало. Ерунда. Это слишком много, как бы ты, или Гаррис, или кто бы то ни был еще в больнице, к этому не относились. Интересно, ты сам завтра пошел бы оперироваться с таким риском, если бы не крайняя необходимость? Знаешь, чем больше я думаю об этом, тем больше беспокоюсь.

– Ну ладно, тогда не думай об этом. Давай двигать отсюда.

– Минуту. Ты знаешь, что я сделаю?

– Не имею представления и не уверен, что захочу поиметь.

– Я собираюсь исследовать эту проблему. Шесть случаев – этого хватит, чтобы сделать определенные выводы. Мне многим надо заняться на третьем курсе, и я должна сделать это во имя Шона.

– О-о, Христа ради, Сьюзен, давай без мелодрамы!

– Я без мелодрамы. Я должна ответить на вызов. Шон сказал мне, что я не похожа на врача. Наверно, это так. Я не смогла с профессиональным хладнокровием смотреть на все. Ты можешь сказать, что я веду себя как маленькая. Сейчас передо мной снова стала проблема, очень серьезная проблема. Может быть, на этот раз я окажусь на большей высоте. Может, эти случаи – это новый симптомокомплекс или заболевание. Или новый вид осложнений при анестезии из-за какой-то особенной чувствительности этих людей, например, из-за, инсультов, которые они перенесли в прошлом.

– Флаг тебе в руки, – ответил Беллоуз, собирая все принадлежности в лоток. – Честно говоря, все это выглядит как адски трудная проблема твоей собственной эмоциональной или психологической адаптации. Кроме того, я думаю, ты только зря потеряешь время. Я разговаривал с доктором Биллингом, анестезиологом на операции Гринли, так он прочесал все частым гребнем. И уж поверь мне, он не дурак. Он сказал, что нет абсолютно никакого объяснения тому, что произошло.

– Что ж, ценю твою поддержку, – прокомментировала Сьюзен. – Так я начну с той больной в БИТе?

– Подожди, Сьюзен, дорогая. Я хочу, чтоб для тебя кристально ясным было одно. – Беллоуз поднял раздвинутые в виде буквы V – Никсоновском жесте победы – указательный и средний пальцы. – С Гаррисом я шутить не хочу и никаким боком не буду в этом участвовать. Если ты достаточно сумасшедшая, чтобы этим заниматься, это твои личные трудности – от А до Я.

– Марк, ты просто пресмыкаешься перед ним.

– Я всего лишь отдаю себе отчет в больничных реалиях и хочу остаться хирургом.

– То, что вы все сидите в своей скорлупе, может быть, и есть самая трагическая ошибка.

Столовая в Мемориале была такой же, как в тысячах других больниц: стены унылого желто-горчичного цвета, потолок выложен низкосортными звукоизолирующими плитками, линия раздачи L-образной формы с грудой коричневых заляпанных подносов.