Т. Паркер - Безмолвный Джо

Сначала вестибюль. Старый ковер, фанерные панели, конторка с отслоившейся виниловой крышкой. Под конторкой стоял пустой и грязный стеклянный ящик. Внутри ящика, судя по всему, когда-то размещались световые индикаторы, но сейчас виднелись лишь обрывки проводов.

За прихожей располагалась большая комната с низким потолком и очень мощными лампами дневного света. Никаких окон, вешалки с крючками на стенах и одна дверь.

В центре полукругом располагалось шесть круглых стендов. В двух слева были выставлены пулеметы. В двух центральных – карабины и седельные винтовки. А в двух справа, похоже, красовалось военное снаряжение. Вдоль трех стен стояли витрины, забитые пистолетами, револьверами, автоматическим оружием, ножами, штыками, мечами, кинжалами, дубинками, металлическими кастетами, опасными бритвами и экзотическим оружием – всевозможными метательными ножами и звездами, нунчаками, дротиками. Я заметил даже открытую коробку с противопехотными бомбами – небольшими яйцеобразными снарядами с оперением, чтобы бросать сверху, легко пробивающих каски и черепа.

Я продолжил осмотр. Это местечко выглядело воплощенной мечтой двенадцатилетнего мальчишки, насмотревшегося телевизионных боевиков, или свихнувшегося студента. Более двух сотен марок огнестрельного оружия, множество ножей и всякой экзотики.

У дальней стены, тоже заставленной ящиками с вооружением и боеприпасами, виднелась лестница. На верхнем этаже я обнаружил стол, два дивана с одеялами и подушками два стула, телевизор, компьютер, а также ванную и небольшую кухню. Между диванами стоял столик, заваленный журналами на тему боеприпасов и средств вооружения, и пепельница, изготовленная из гильзы тяжелого снаряда в дюйм высотой.

В пепельнице лежали две наполовину выкуренные сигары. Одна была марки "Маканудо", на другой этикетки не было. Здесь же валялась белая круглая палочка с ровным ярко-красным овалом на фильтре. Сбоку от пепельницы лежала пачка спичек с надписью "Бамбук-33".

На кухне был небольшой холодильник, в котором лежали нераспечатанные пакеты молока и апельсинового сока, хлеб и яблоки. Судя по штампу на пакете молока, оно было куплено неделю назад. Яблоки были еще крепкими, а упаковку с хлебом не открывали. На стойке лежали почти спелые бананы и пачка печенья довольно свежего вида. Я включил телевизор: он был настроен на канал мультфильмов.

В ванной комнате тоже валялись журналы, а на полочке рядом с раковиной стоял большой баллон с туалетным дезодорантом. Грязное зеркало, чистый унитаз, включенный фен.

Оторвав клочок туалетной бумаги, я вернулся к пепельнице, изъял остатки сигар, завернул их в бумагу и убрал в карман. То же самое проделал и с сигаретным окурком. Когда я его забирал, то обратил внимание на ленту с этикеткой от сигары "Давыдофф", аккуратно разрезанную в узкой части и сохранившую овальную форму. Взяв еще один кусок туалетной бумаги, я прихватил и этикетку.

Я рассчитывал, что Мелисса, моя подруга из лаборатории криминалистики, сможет по этим образцам установить ДНК. В человеческой слюне этого добра навалом.

Кто-то был вынужден покинуть это местечко, причем недавно. Еда и напитки всего недельной давности. И вряд ли Бешеный Алекс Блейзек всем другим передачам предпочитает мультфильмы. Ему скорее подошел бы сериал "Могучие рейнджеры".

Позднее тем же вечером ко мне в дверь постучал Бо Уоррен. Когда я ему открыл, он улыбнулся мне, а глаза у него весело искрились в свете уличного фонаря.

– Джо, мне просто надо сказать тебе, что никто на Земле не смог бы безнаказанно сделать то, что тебе удалось со мной сегодня.

– Это следует считать предупреждением, сэр?

– Возможно, в другом месте и в другое время.

– Я слышал, что Марчант почти застал Саванну на ранчо Санта-Фе.

Уоррен покачал головой.

– Идиоты. Помоги нам, Джо. Сделай то, что удалось твоему отцу. Найди ее. Предложение остается в силе – если все сделаешь, миллион твой.

– Ваши друзья тратят миллионы, как я четвертаки.

– Это называется "положение обязывает", толстокожий бегемот. И не забывай о нежелательной огласке.

– А вы так беспокоитесь, что первыми ее отыщут фэбээровцы?

– Джек не хочет огласки по одной причине. Все из-за того же Алекса. Ни к чему и фонтан публикаций на эту тему. Просто тихое и счастливое воссоединение семьи – вот для чего этот миллион.

Я подумал о Бешеном Алексе и его спокойной вежливой сестричке.

– Я попытаюсь найти ее независимо от денег.

Он бросил на меня жесткий взгляд:

– Чего ради?

– Она мне понравилась.

Он медленно покачал головой, словно я спятил.

– Ты напоминаешь мне того гватемальца, которого копы замочили в Ньюпорт-Бич.

– Чем же?

– Он также пытался пробраться туда, где живут большие богатые люди. Но пользовался для этого тупыми инструментами и примитивными средствами.

– Похоже, именно в этом ты и видишь его ошибку.

– Там посмотрим.

Изобразив из указательного пальца пистолет, он "выстрелил" мне в живот, а потом в голову.

– Спокойной ночи, Джо. И не давай себя кусать клопам.

Той ночью мне снились маки, потому что мне всегда снились маки, ярко-оранжевые покрывала которых раскинулись по склону горы. Но когда я подходил ближе, это оказывались вовсе не маки, а языки пламени, и не на горе, а на гигантски увеличенной человеческой щеке. И это была моя щека. И тогда мне снилась боль.

Мне снились жирные псы. Огромные черные псы, извивающиеся вокруг меня, висящие на мне, душащие меня. Все, что я могу, это попытаться сбросить их. Я отдираю их. Оттаскиваю. Отталкиваю. Вот тогда мне снится эта боль. И проснувшись, я царапаю шрамы на лице, пытаясь их отодрать.

Мне снились волны, облизывающие пляж и вымывающие кости из песка. Дождь, омывающий сочащиеся кровью скалы. Пустынный ветер, от которого плавится песок и остаются только кости, зубы и смола. И огромный жирный плющ, питающийся стволами деревьев, от которых остается только шелуха.

Я не помню саму агонию, помнится лишь ее осознание. Я вспоминаю, как наплывает понятие самого ошеломительного и решающего события в моей жизни, которая теперь четко делится на две половины. Вспоминаю внезапную мглу и столь же внезапный свет. Вспоминаю и более позднее: медленное заживление шрамов, которым понадобилось огромное время, чтобы застыть в окончательной форме. Для меня это время измерялось геологическими масштабами. Операции. Пересадки тканей. Трансплантаты. Металлическая сетка, зеркала, мази.

И даже по прошествии многих лет эти зарубцевавшиеся шрамы продолжают связывать меня с прошлым, как сигнальные провода, и когда я поглаживаю их, они вызывают в памяти события и чувства двадцатитрехлетней давности – бесконечно отчаянные, ослепительно яркие и убийственно страшные. Это еще случается.