Ярослав Коваль - Техномагия

- Все возможно в этом мире, - девушка посмотрела на него грустно. - Но я не хотела бы умереть от твоей руки.

- А я думал, это в первую очередь касается Волка…

- Я давно потеряла интерес к Волку. И оставим это…

- Извини. - Она дернула плечом, и Глен заволновался. - Тебе холодно? Может, костер разложим?

- Не стоит здесь устраивать костер. Спасибо. Мне не холодно. Просто… Так…

Кайндел вновь дернула плечом и поднялась. Отсюда, в просвет между двумя крыльями леса, обнимающими холм, виднелось большое озеро - и небо над ним, где в облачной непроницаемой толще только сейчас появились разрывы, и проглянула синева. Удивительно убеждаться, что даже в такой день, когда облака укутывают землю, будто плотный кокон, небо над ним остается неизменным, таким же праздничным и ярким. Свет солнца ненадолго пробился сквозь серый покров и превратил дальний край небес над самым горизонтом в величественный белый замок, увенчанный приземистыми и высокими башнями.

- Ты уже уходишь? - спросил Глен, будто раздумывая - пытаться удержать или нет.

- Пожалуй. Мне нужно торопиться. Меня ждут - сам понимаешь.

- Я бы хотел еще раз пригласить тебя сюда, если б знал, что это возможно…

- Я бы не вернулась, даже случись такая возможность. Передай Ночи (если, конечно, захочешь ей чтонибудь передавать от меня), что она может, конечно, продолжить охоту на меня, хотя смысла в этом я не вижу. То, что знала я, и то, что теперь знают в Организации, все равно просочилось бы другими путями, хотя бы через тех же техномагов. Ее усилия бессмысленны. Вряд ли моя смерть принесет ей большое облегчение и какойто прок. И лучше бы ей изменить свое отношение к миру, если она действительно хочет сохранить Семью.

Он мрачно смотрел мимо нее.

- Прежний мир рухнул, ты же знаешь. Чтобы получить место в новом мире, за него надо биться.

- Ты ошибаешься, Глен, - вздохнула Кайндел. - Приятное место под солнцем можно занять и иначе. Не обязательно силой оружия. Хотя, разумеется, не без усилий.

И снова взглянула на постепенно проясняющееся небо.

Там, в царстве ФатаМорганы, беззвучно и неторопливо рушились и снова рождались, будто феникс из пепла, великолепные, несказанно прекрасные королевства… Вырастали - и снова гибли, и можно было лишь гадать о том, каким ужасом и болью наполнялись сердца небесных жителей при гибели старого, а потом возведении нового мира.

Солнце безмятежно и щедро освещало обломки таявших и громады выраставших, таких недолговечных стен и башен, творя из их жизни и смерти средоточие подлинной красоты.

И на сердце Кайндел снизошел покой.

Ветер нес по улицам какойто мусор - бумажки, пакеты, веточки, листья… Не повесеннему холодная погода стояла в Петербурге. Все обитатели города и области уже както привыкли, что на первые числа мая приходятся теплые деньки, а уж случится ли дальше заморозок или нет - неважно. И то, и то вполне попадает в статистику. Но вовсе без теплых первомайских деньков не обходилось уже давнымдавно, и нарушение устоявшейся традиции больно ударило по обывателям. Подморозило так, что коегде стекла по кромке затянуло ледком. Отопление поспешили отключить еще в конце апреля (впрочем, оно уже почти не функционировало и все равно поотключалось бы, даже если б его оставили), и люди замерзали в своих квартирах.

Повезло тем, кто, намучившись осенью предыдущего года, благоразумно обзавелся самодельной дровяной печуркой (ведь электричество частенько гасло), и теперь на помойках, на задворках строительных рынков буквально вырывал у других страдальцев из рук деревянный и фанерный неликвид. Печурки ставили прямо на бетонный пол в квартире, никого уже не заботила безопасность. Важно было только тепло.

- Прям как в блокаду, - ворчали одни.

- Не греши! - обрывали другие, обычно оптимисты. - И не январь уже, и еды намного больше, и не стреляют…

Но на фразе «не стреляют» торопливо замолкали. Потому что в городе теперь бывало повеселее, чем под артобстрелом или бомбежкой, особенно если несколько магов принимались делить территорию или какиенибудь перепавшие им блага цивилизации. Тогда от разлетающихся во все стороны заклинаний обыватели, обделенные чародейским даром, разбегались по закоулкам и молились. Причем молились усердно - слух о том, что молитва в сложной ситуации может спасти жизнь, уже облетел весь город. Правда, получалось далеко не у каждого, но почти каждый пытался. И уповал.

Жизнь шла своим чередом, и, против всех ожиданий, город не вымирал. Такова уж человеческая натура - она не любит перемен. Даже если вокруг рушится мир, человек цепляется за остатки привычного: та же работа, тот же дом, тот же город хотя бы. Куда уж там перебираться в село, хотя и земля плодородная у крыльца, и дрова в ближайшем леске можно своровать у лесничества бесплатно… Но город не скудел работниками отчасти и потому, что владельцы предприятий и заводиков, а также всевозможных мастерских были уже отдрессированы свободным рынком и в один миг перепрофилировали свои производства под насущные нужды нового мира. Теперь на подручном оборудовании производили все, что было жизненно необходимо обитателям села, везшим в город продукты - от самых простых хлопчатобумажных материй до кос и молотков. Свою продукцию охотно меняли на зерно и мясо. И даже кузнецы, прежде занимавшиеся ковкой для собственного удовольствия, были завалены работой и ели едва ли не разнообразнее всех…

Эта кузня была оборудована в небольшом флигельке, прилепившемся к телу старого, желтого, будто масло, здания, покрытого пятнами сырости и трещинками. Над первым этажом, целиком занятым мастерскими, недавно возвели еще один, деревянный, неоштукатуренный - там жили мастера и подмастерья. Надо сказать, что окрестные дома были населены довольно плотно, и, хотя работавшие в кузнице мастера частенько мешали жильцам грохотом и запахом дыма, а также создавали еще коекакие неудобства, квартиры в округе не пустели. Наоборот. При кузнецах всегда можно было разжиться топливом, работой, провизией… В конце концов, какаяникакая, а защита.

Здесь все служило работе мастеров - даже куски колотого кирпича, насыпанные горкой неподалеку от двери, даже наполовину открытые ставни, за которыми не было рам со стеклами, потому что внутри и так потели, будто в путешествии по пустыне. Над окнами, смотрящими на дурную разбитую дорогу, по которой, однако, еще могли двигаться машины, и на берег узенького Бумажного канала, висела огромная наковальня. Она казалась настоящей, железной, в действительности же представляла собой просто искусную бутафорию. Древнюю, как сама история, простейшую и убедительнейшую визитную карточку кузницы.