Pskovoroda - Канон

Перед ужином я поделился с Дафной своими планами попросить отца выделить мне другую спальню.

— Это будет ужасно неудобно, — сказала она, немного подумав. — Гораздо легче тебе прийти к нам в дом, где у тебя есть твоя личная комната, чем я, Астория и Мурка будем в ночи искать по всему особняку Паркинсонов, где тебя поселили…

Я от удивления открыл рот. Она аккуратно помогла мне его захлопнуть.

— Послушай, — взмолился я, — я понимаю, что без кошки мне вовсе никак, но хоть Асторию-то можно от меня держать подальше?

— Я не понимаю тебя, Алекс, — вздохнула Дафна. — Ты же сам хотел, чтобы каждый мог решать за себя. Вот, Астория за себя и решила. Что тебе не нравится?

— Мне не нравится то, что она и за меня всё решила, — пожаловался я.

— А что ты хотел? — пожала она плечами. — “Свобода одного заканчивается там, где начинается свобода другого”, помнишь? Твоя свобода кончилась, Алекс.

— Я хочу сам за себя решать, что мне делать и с кем, — начал злиться я.

— Раньше надо было думать, — хмыкнула она. — Считай, что ты уже решил всё, что мог. В общем, слушай, не дури и просто ночуй у нас.

— Я могу и на Гриммо отправиться, — заметил я.

— Только попробуй, — возразила она, развернула к себе лицом и обвила руками шею. — Ты мне столько раз говорил, что только и мечтаешь о том, как провести со мною ночь. А теперь отчего-то недоволен тем, что твоё желание сбылось. Через две недели мы вернёмся в Хогвартс, и это всё кончится… — всё это время она пыталась поймать мой взгляд, и ей это, наконец, удалось — я сам поглядел ей в её бирюзовые глаза.

— Ты права, — улыбнулся я. — Я не буду больше ворчать по этому поводу.

— А я поговорю с Асторией, — кивнула Дафна, — чтобы она поумерила свой пыл.

— Лучше бы ты поговорила с отцом, — вздохнул я.

— Опять — двадцать пять! — воскликнула она. — Тебе надо — ты и поговори. Я, между прочим, как только узнала, сразу на него насела. Могу тебе передать его слова в качестве руководства к действию.

— И что он сказал? — поинтересовался я.

— “Если твоя сестра полюбит другого, и тот другой окажется с моей точки зрения более достойным такого безмерного богатства, как моя дочь…” — процитировала она.

— Я буду себя очень, очень плохо вести, — решил я.

— Если ты только посмеешь обидеть мою сестру… — пообещала она.

— Да чёрта с два её такую хорошенькую обидишь! — вздохнул я, а потом мне в голову пришла ещё одна мысль: — Всё-таки, самая красивая из моих невест!

— Это мелко, Алекс, — усмехнулась Дафна, сразу раскусив мою неуклюжую попытку. — К тому же, ты сам за ней бегать будешь, когда у неё всё, что надо отрастёт.

Я вздохнул. Ещё как буду. Мы поужинали расширенным составом за исключением Сириуса, который почти сразу после проведения ритуала с Дублёром поспешил откланяться — ему предстояло тяжёлое объяснение с отцами обеих своих невест, которые ещё не были в курсе богатства, а главное — разнообразия его матримониальных планов. После ужина папа вытащил меня на улицу — “на благоустройство территории”, как он сказал. Мы расчистили каток от снега и подправили ледяной дворец. После этого настала очередь сугробов — полностью изолировать наш маленький мирок от атмосферы большого города было невозможно, да и не нужно, и за день аккуратный чистый снежок стал серым и просел, напитавшись автомобильным выхлопом и прочей дрянью, которая традиционно висит в воздухе, и которую по инерции называют “лондонский смог”. Сначала мы полностью удалили старый снег, а потом папа мне показал заклинание, которое он использовал для изготовления сугробов. Как оказалось, ничего сложного — модификация старого доброго Агваменти с добавлением двух суффиксов — для превращения струи воды в мелкую водяную пуль и для заморозки этой пыли с последующей кристаллизацией в виде крупных мохнатых снежинок.

В общем, часа полтора мы на это занятие убили, всё это время ведя беседу ни о чём. Папа мне рассказывал о своих делах в Министерстве и о том, что, хоть политическая власть и меняется быстрее, чем дни в календаре, но финансовое хозяйство никуда не девается. Он занял свой пост пять лет назад, когда предыдущий начальник его отдела ушёл на заслуженную пенсию, и с тех пор ни один новый министр, кроме последнего, даже и не пытается внести какие-то изменения, поскольку для большинства волшебников всё, что связано с экономикой — первостатейная белиберда. Про Фаджа он мне поведал, что тот маниакально одержим идеей личной власти, и на все важные направления пытается назначать людей, в первую очередь преданных лично ему. Он поставил какого-то жирного фанатика заведовать экономикой, но буквально за две недели отпуска, который наконец смог взять отец впервые за многие годы, тот так развалил дело, что Фадж самолично упёк своего ставленника в Азкабан и прислал отцу на курорт, где тот отдыхал, личный порт-ключ и новый контракт с двукратной прибавкой к жалованию. Папа артачиться не стал, за два дня переговоров довёл прибавку до трёхкратной и с сожалением был вынужден вернуться на работу.

— Пап, расскажи мне про Перасперу, — попросил я.

Он на секунду замер и изучающе посмотрел на меня. Я искренне надеялся, что он не станет уточнять, что я имею в виду, и правильно ли он понял. Отец меня не подвёл и совершенно точно вычислил, о чём именно я его спросил.

— Твой дед, мой отец, не был хорошим человеком, — со вздохом начал папа. — То есть, он был вполне плохим человеком даже по моим меркам, и я уж не знаю, как бы ты его оценил… Знаешь, классический английский джентльмен — к слабым от относился, как к пустому месту, сильных пытался уничтожить или насильно перевести в стан слабых. К тем, кто был настолько сильнее его, что невозможно было уничтожить, он проявлял уважение…

— Как к Тёмному Лорду, — подсказал я.

— Да, как к Тёмному Лорду, — согласился отец. — Да вот, о слабых… Ты про Генриха VIII знаешь?

— В общих чертах, — пожал я плечами.

— Моя мать была у отца третьей женой, — продолжил он. — Когда я родился, ей было шестнадцать.

— М-да, — помрачнел я и отвернулся, чувствуя, что от тоски сейчас разорвётся сердце. Отец шагнул ко мне, скрипнув свежим снегом, и обнял.

— Мне и полутора лет не было, когда её не стало, — сказал он. — Потом были ещё две… Предпоследней было четырнадцать, и она была на год меня старше. Она продержалась всего год. Знаешь, я после этого старался пореже бывать дома…

Он продолжал говорить про угасающую на глазах девчушку, которую видел лишь иногда за завтраком, и мои мысли уплыли куда-то в сторону. Интересно, все эти подробности — это плод творчества демона или то, как мир развивался в умах читателей? Вот же, к примеру, в Сценарии про Лондон совсем мало говорится — но вот же он, на месте, с улочками, площадями, скверами и Темзой. Это всё — продукт работы умов тех, кто читал Сценарий и представлял себе уже готовый город. Так вот эти зверства — это как читатели себе представляют круг сторонников Волди, или это вообще для них нормально?