Дана Гинтер - Путешествие на «Париже»

В последние полгода Констанция навещала родителей каждый день. Терпеливо и заботливо она пыталась успокоить мать – уговаривала ее принять ванну и заговорить; она то обращалась с ней как с ребенком, то взывала к ее разуму. Но Лидия присутствия дочери почти не замечала, а когда замечала, сразу же выказывала отчужденность. Лидия не проявляла к старшей дочери ни малейшего интереса – судя по всему, она была к ней совершенно равнодушна. Казалось, старания Констанции Лидию чуть ли не оскорбляют: с чего это ее дочь решила, будто нервное состояние матери можно вылечить ее глупой болтовней?

Вояж в Европу был исключительно актом отчаяния, спровоцированный наивной идеей отца, что, увидев младшую дочь, его жена исцелится (словно эгоцентричные речи Фэйт могли обладать терапевтическим действием). На самом же деле никто в эту затею не верил. И вот теперь, когда не осталось надежды, Лидию придется поместить в психиатрическую лечебницу.

Даже под теплым одеялом Констанцию пробрала дрожь – о возвращении домой она думала с ужасом. В горле у нее пересохло, к глазам подступили слезы. Она встала с постели налить себе воды, но руки ее задрожали, и она полстакана пролила на пол. Через силу глотая воду, Констанция бросила взгляд на часы – четыре часа утра. Принять снотворное? Но очень не хочется проспать утреннюю встречу с доктором. Она насыпала в стакан крохотную щепотку порошка, размешала в воде и выпила залпом.

Прерывисто вздохнув, Констанция снова забралась под одеяло. И все же что могло так рассердить ее мать? Вероятно, ее гнев относился к будущему – к тому дню, когда они поместят ее в психиатрическую больницу. Но, по правде говоря, Констанция снам не верила. Бессмысленные картины, вроде нелепых сцен, кабаре, – ночные развлечения ума, и не более.

Она погасила свет и в темноте пощупала горло. В нем по-прежнему стоял комок. Может быть, просто расшалились нервы? Или это первые признаки простуды? Надо наладить дыхание; и, глубоко вдыхая и медленно выдыхая, она постепенно избавилась от напряжения.

В детстве и потом в юности Констанция проявляла неуемный интерес к своему здоровью и любила ходить к врачу. Там ей нравилось все: запах стерильности, причудливые инструменты, внимательные лица врачей и медсестер и их усилия определить, что же с ней не в порядке. В молодости, уверенная, что в здоровом теле здоровый дух – ей страшно не хотелось повторить историю своей матери, – она подвергла себя самым различным оздоровительным методикам. До того как родились ее дочери, она перепробовала и вегетарианство, и половое воздержание, и клизмы, и тщательное пережевывание пищи. К тому же каждый год неделю проводила в санатории. Фэйт ее пристрастное отношение к физическому здоровью весьма забавляло, и она называла его «жалким хобби». Однако уж кому-кому, а не Фэйт – с ее сигаретами, вином и бесчисленными чашками кофе – было рассуждать о здоровье.

Пощупав лоб прохладной рукой, Констанция подумала, что, если доктор Шаброн не будет слишком занят, когда она принесет ему детективный роман, она, возможно, попросит его ее осмотреть. У нее уже давным-давно не было настоящего медицинского осмотра – когда шесть лет назад родилась Элизабет, она все внимание переключила на детей, но после двух недель в Париже, где, куда ни погляди, плесень и пыль, медицинский осмотр ей, пожалуй, не помешает. Корабельный доктор, похоже, превосходный врач (разве капитан Филдинг не уверял их, что доктор Шаброн спас ему жизнь?), и к тому же он добр и прекрасно воспитан. Нет никаких сомнений – ему можно довериться…

Порошок сделал свое дело, уютно устроившись под одеялом, она ощутила, что вот-вот уснет и ей наверняка что-то приснится – но только не мать. Впадая в дрему, она представила себе белоснежный докторский кабинет, белоснежную простыню на кушетке и Сержа Шаброна, который с озабоченным выражением лица ощупывает ей шею, затем берет за запястье и проверяет частоту пульса. «Никак не могу понять, что с вами такое, – серьезно, но страстно произносит он. – Мне нужно как следует вас осмотреть…»

Вера проснулась, когда едва забрезжил рассвет – она поспала совсем недолго, без снов, и этот сон не принес ей почти никакого отдыха. Из окна, заполняя каюту, лился мутный белый свет – над кораблем висело густое облако тумана. Ее позабавила мысль, что туман превратил этот плавающий, ярко освещенный остров в невидимку – это вроде как проснуться утром и обнаружить, что за ночь ты превратилась в привидение.

Вера потянулась к изножью кровати разбудить лежавшего в ногах Биби и достала из верхнего отделения дорожного сундука кашемировую шаль. Эту шаль ей на шестидесятилетие подарил Чарлз, заявив, что для почтенной стареющей дамы лучшего подарка не придумаешь. Однако секретарша Веры Сильвия пошутила, что эта мягкая нежно-голубая шаль могла бы послужить чудным одеяльцем для младенца. «Радость моя! – воскликнул Чарлз. – Младенец – это именно то, что нам нужно!»

Вера улыбнулась, но, бросив взгляд на телефон, нахмурилась. Может быть, все-таки позвонить Чарлзу и подробно объяснить, что случилось вчера за ужином? Возможно, он бы помог ей избавиться от этой мучительной тяжести на сердце или надоумил, что сказать Йозефу Рихтеру, чтобы он во всем разобрался? Но ее останавливали помехи на линии – они беспощадно напоминали о том, как далек теперь от нее Чарлз. Вера посмотрела в окно и с благодарностью подумала о тумане. Зачем ей видеть, как они через Атлантику стрелой мчатся в Америку?

Накинув на плечи шаль, Вера снова забралась под одеяло и задумалась: как же ей провести этот день? Третий день – середина пути, – как правило, наводил на нее тоску. Даже для тех пассажиров, которые вышли в море впервые, к третьему дню корабль терял всякую новизну: они уже познакомились с собратьями по путешествию, обошли все комнаты и палубы, рассмотрели моторы и испробовали все возможные игры. Именно в этот третий день на борту люди становились непоседливыми и начинали искать развлечений – главным образом, коктейлей.

Вера вспомнила о своих прежних, более веселых путешествиях: как она до упаду танцевала фокстрот с щеголеватым господином из Нового Орлеана, как они с Чарлзом играли в бадминтон, пока их волан не улетел в море, как она свела вничью матч с мастером по фехтованию; а потом неожиданно вспомнила, как они с Ласло во время их месячного романа обсуждали путешествие через Атлантику. Они всего лишь начали обдумывать этот план, идея была еще только в самом зародыше: Нью-Йорк, Бостон, Ниагарский водопад.

Ах, этот туман. Может быть, ей тогда не нужно было проявлять благородство? Может быть, для молодого Рихтера было бы лучше, если бы его отец просто оставил свою жену и ушел к другой женщине? Были бы они счастливы? И если бы она осталась с Ласло, был бы он сейчас здесь рядом с ней?