Катрин Панколь - Гортензия в маленьком черном платье

Радость, распиравшая грудь, вдруг напугала ее: а вдруг завтра не удастся добиться такого же вдохновения? Ей стало страшно, она обернулась, чтобы проверить, что никто не идет за ней, как будто лучше было бы, чтобы ужас исходил от какого-нибудь незнакомца-злоумышленника, а не от отсутствия порыва в ее музыке, фальшивой ноты, опоздавшего вступления.

Но сзади никого не было, и она продолжала свой путь, то и дело прикасаясь к скрипке под плащом, чтобы удостовериться, что она и в самом деле там. Сколько раз по дороге она так делала? Сколько раз ее сердце останавливалось от мысли, что она потеряла скрипку? «Страх за скрипку изрешетил мою душу. Она вся в дырочках от маленьких свинцовых пуль.

Кому придет в голову напасть на меня? Сзади я похожа на сгорбленную старую ведьму! А отец мой далеко. Он сплевывает табачную слюну, ругается, сквернословит, вытряхивает карманы, чтобы найти там одну случайно завалившуюся монетку. Все избегают его после того, что случилось с Улиссом. Он словно получил дьявольскую метку. Словно стал заклеймен Злом. Ходили слухи, что он является организатором нападения, но не хватало доказательств».

И словно достаточно было ей подумать об Улиссе, как он сам начинал думать о ней, и она тотчас же услышала телефонный звонок. Дошла до плоского камня. Присела, ответила на вызов. Это была Росита.

– Привет, abuela ! Я так и знала, что это ты!

– Ты получила посылку? – хриплым голосом спросила Росита.

– Сегодня утром, перед тем, как уйти. Я не успела ее открыть и посмотреть, что там.

Калипсо услышала ворчание, это Улисс хотел что-то ей сказать.

– Я приложила ему телефон к уху, – сказала Росита. – Давай говори.

Калипсо вдохнула воздух и заговорила по-испански:

– Te echo de menos, te necesito, abuelo! Mañana por la noche voy a toсar como si estuvierаs conmigo! Para que recuperes tu fuerza de toro, tu aliento de toro, tu сorazón de toro bravo! Abuelo me gustaría que volvieras a ser el hombre, joven y lleno de fuerza que fuiste tiempo atrás! [31]

Тут вмешалась Росита и взмолилась в трубку:

– Остановись, Калипсо, он плачет как ребенок. Что за мысль петь ему панегирик по-испански!

– Мне просто хотелось сделать ему приятное!

Калипсо услышала, как бабушка говорит Улиссу: «Успокойся, завтра вечером она будет играть для тебя, только для тебя».

Она утерла слезы. Каждый раз, поговорив с Улиссом, Калипсо принималась плакать. Хотелось протянуть ему руку, чтобы он встал и побежал на первый же самолет до Нью-Йорка. Она набрала воздуху и начала напевать первые ноты «Весенней сонаты», отбивая ногами такт, звук получался такой, как будто с горизонта доносятся раскаты пушечных залпов, и вот они все ближе и ближе. Она сбросила сандалии, босые пятки отбивали ритм на плоском камне, она изобразила, как проводит смычком по струнам, ноты унесли ее далеко, далеко… Она склонилась над телефоном и услышала счастливое ворчание и подобие слов, звучно отдающихся в телефонном аппарате.

– Дедушка! Ты заговорил! Ты сказал: «No, no…» Ты хотел сказать «bueno», да?

Она приплясывала от радости, стуча босыми ногами по камню.

Телефон вновь взяла Росита.

– Ты слышала, abuela? Он заговорил!

– Это замечательно! Я тебя целую, мы оба тебя целуем, мы тебе позвоним завтра, да благословит тебя Бог и все святые!

Калипсо осенила крестным знамением лоб, плечи, грудь. Остановилась на миг, желая продлить это мгновение, в душе ее отдавались звуки «о», которые издавал Улисс, она подставляла их под лучи заходящего солнца. Ей хотелось запомнить навсегда эту полоску зелени на сером камне, лай собаки, которая, казалось, одновременно возбуждена и напугана, взять все это и смешать, поскольку она чувствовала себя достаточно сильной, чтобы все вынести.

Она услышала шум шагов и обернулась.

Рядом был какой-то мужчина, он смотрел на нее.

Она сперва не узнала его и отпрянула, схватив в охапку скрипку, футляр и обувь. Одна сандалия вылетела у нее из рук и упала к подножию камня. Она попыталась подцепить ее ногой, зашаталась, чуть не упала, вцепилась в скрипку, вытянула шею и тут узнала мужчину.

Это был тот самый человек, который дал ей банкноту в сто долларов. Он приблизился к ней. Подобрал сандалию.

– Не бойтесь!

– Я не боюсь.

– Я услышал, как вы пели.

– Я пела не для вас.

– Где вы выступаете, мадемуазель?

– А зачем вы хотите это знать?

– Просто ответьте.

В его голосе прозвучали даже приказные нотки.

– Или что? – спросила Калипсо.

– Я буду следовать за вами повсюду.

Калипсо улыбнулась:

– Вы на это способны?

Мужчина кивнул и тоже улыбнулся. Эта улыбка обезоружила ее, и она бездумно проговорилась:

– Завтра я буду играть в Джульярдской школе в семь часов в большом амфитеатре.

– Я могу прийти?

Она кивнула.

– Тогда я приду. Спасибо, мадемуазель.

– Я оставлю одно место для вас на свое имя. Калипсо Муньес.

– Спасибо.

Он поднял руку и положил сандалию в протянутую руку Калипсо. В сандалию было вложено две стодолларовые купюры.

Калипсо отдала их обратно.

– Спасибо, не нужно. Мне неудобно.

Она была высокого мнения не столько о себе самой, сколько о своем таланте. Она считала, что он стоит гораздо больше, чем двести долларов.

– Но ведь вам при этом нужны деньги, ведь правда?

Она не ответила.

– Вы правы, это, конечно же, очень мало в сравнении с вашим талантом.

Он поднял шляпу, приветствуя ее – без головного убора он вдруг показался ей совсем молодым, – и ушел, не оглядываясь.

Прошла женщина, толкая перед собой коляску и покрикивая на маленькую девочку, которая шла рядом, но, по ее мнению, недостаточно быстро. У девочки в руке была волшебная палочка, и она лупила ей по кустам, словно могла превратить их в драконов или огромных бабочек. Она даже высунула язык от сосредоточенности.

Банкноты лежали, зажатые между подметкой сандалии и скалой.

Калипсо посмотрела на них с сомнением. Ох, столько всего прекрасного можно сделать с этими деньгами! Маленькая девочка на тропинке обернулась к ней перед тем, как исчезнуть за поворотом. Она махнула волшебной палочкой, повернула ее и направила на Калипсо. «Абракадабра! Эти деньги для тебя!»

Калипсо улыбнулась ей, наклонилась и подобрала банкноты.

В эту ночь, ночь на 30 апреля, накануне концерта, когда Гортензия и Гэри засыпали в их большой кровати, Гортензия прошептала ему на ухо во тьме:

– Ведь ничто не обязывает нас постоянно делать невозможные вещи, ты согласен?

– Согласен.

– Мы имеем право сказать: «Все происходит слишком быстро» – или сделать передышку, не выглядя при этом мокрыми курицами.

– Согласен.

– Ты не забудешь?

– Не забуду.

– Я по-прежнему твоя маленькая женушка.

– Нам пора спать, Гортензия.

– Я только хотела удостовериться…

Ширли дождалась, когда заснут Гортензия и Гэри, и проскользнула за барную стойку на кухне. Открыла дверцу холодильника. Синеватый свет дрожал. «Надо им лампочку поменять», – подумала Ширли, щелкнула по светильнику пальцем, и он перестал мигать.