Энрике Вила-Матас - Дублинеска

Темы: те же, что и всегда. Неизменное прошлое, ускользающее настоящее и несуществующее будущее.

Начнем с прошлого. Эти страдания из-за несделанного и брошенного, словно охапка роз под сотнями лопат сырой земли; это желание перестать оглядываться назад, необходимость прислушаться к своему героическому порыву и «прыгнуть», устремить взгляд вперед, к ненасытному настоящему.

Перейдем к настоящему – ускользающему, но в каком-то смысле присутствующему в форме острой потребности чувствовать себя живым здесь и сейчас, одарившему его радостью и ощущением полной свободы от оков издательской деятельности – труда, за годы превратившегося в мучения из-за зловещей необходимости конкурировать с готическими историйками, Святыми Граалями, плащаницами и прочей параферналией современных безграмотных издателей.

И, наконец, обратимся к будущему. Оно темно. Ни намека на завтрашний день, как сказал бы транссексуал из кондитерской снизу. Знаменитое это будущее на самом деле включает в себя основную тему, рассыпавшуюся на множество тем: Риба и его судьба. Риба и судьба гутенберговой эпохи. Риба и его героизм. Риба и опять возникшее у него подозрение, что за ним наблюдают, как если бы некто ставил над ним какой-то опыт. Риба и упадок книгоиздания. Риба и старая шлюха-литература, шляющаяся под дождем по последнему молу. Риба и гений оригинальности. Риба и сухарики. Риба и все что угодно. Как вам это понравится, говорили Шекспир, доктор Джонсон, его друг Босуэлл и множество других.

– Где будем отмечать? – спрашивает Риба, встретившись с друзьями на выходе из терминала.

Он имеет в виду похороны Гутенбергова мира, мира, с которым он знаком так близко, который обожал так жадно и от которого так устал. И тут возникает путаница. Оттого что Хавьер и Рикардо ничего не знают о готовящейся панихиде, они думают, что Риба намерен отметить их встречу в Дублине и предлагает пропустить по стаканчику, то есть они решили, что он опять пьет. Забавно, что предполагаемое падение их бывшего издателя вызывает у них невероятное воодушевление. Они даже смеются от удовольствия.

– Прямо на Гласневинском кладбище, – очень сухо бросает Нетски.

– На кладбище есть бары? – удивленно спрашивает Хавьер.

Погода: в отличие от Барселоны, здесь не льет. Но на солнце набегает туча и погружает окрестностности аэропорта в глубокую зелень. Воспоминания Рибы сливаются с темными освежающими водами теней.

Они забираются в «Крайслер», одолженный Уолтером, дублинским приятелем Нетски. За рулем Рикардо, совершенно очарованный левосторонним движением, единственный из всех кажущийся настоящим ирландцем, правда, ирландец этот вышел прямиком из «Рифа Донована» – на нем цветастая гавайка, поверх которой надет длинный старомодный дождевик, вроде тех, которые Сержио Леоне использовал в своих спагетти-вестернах. В противоположность ему Хавьер одет с почти британской сдержанностью. С какой стороны ни глянь, эти двое составляют довольно комичный дуэт.

Четверка направляется к гостинице «Морган», своей штаб-квартире. Очень странное место, поясняет Хавьер Рибе, доверху набитое одинокими бизнесменами, типами в костюмах и при галстуках, они уже договорились звать их «моргансами». Гостиница расположена по дороге от аэропорта к городу и принадлежит той же сети, что изысканный нью-йоркский «Морган» на Мэдисон-авеню. Именно из бара в музее Моргана рядом с «Морган-отелем» несколько месяцев назад Нетски и Риба отправились в гости к Остерам.

– Так ты был в гостях у Остера?! – издевательски спрашивает Хавьер, тысячу раз слышавший эту историю.

Эту гостиницу Рикардо нашел в Интернете, оценил ее близость к аэропорту и забронировал номера, он и представить себе не мог, что она окажется такой фешенебельной, тем более что на фотографиях в Интернете она выглядела скорей как придорожный мотель. Все возмущаются, заключив из слов Рикардо, что он собирался засунуть их в мотель.

Риба рассказывает, что его жена совсем уж было собралась поехать с ним вместе, но что-то у нее не сложилось – очень удачно не сложилось, потому что, хотя намерения у Селии были самые добрые, ее присутствие делало пугающе реальной ту несчастную сцену из его сна, разыгравшуюся из-за его алкоголизма на пороге бара «Коксуолд». Возможно, в Дублине и вовсе нет бара с таким названием, но он считает, что если бы жена с ним поехала, его пророческое видение, его жуткий вещий сон мог бы сбыться: в ужасе оттого, что он снова запил, перепуганная Селия обняла бы его, а потом они плакали бы вдвоем, сидя на земле, на тротуаре какой-то дублинской улочки.

Все молчат. Наверняка думают всякие гадости.

Нетски прерывает молчание и говорит, что, может быть, никто не заметил, но бар в гостинице называется «Джон Кокс Уайлд-бар», и это звучит почти как «Коксуолд». Поначалу Риба не хочет этому верить, но когда остальные подтверждают, что да, бар именно так и называется, говорит, что они поступили бы по-товарищески, если бы поселились вместе с ним в другом отеле. Он очень серьезен, он верит, что вещие сны имеют привычку сбываться. Но потом, когда они подъезжают к гостинице и он видит вестибюль, отделанный большими черно-белыми квадратами, и великолепно сложенных девушек за стойкой портье, он меняет мнение. Девушки за стойкой удивительно длинноноги и похожи скорее на топ-моделей, а может, это и есть топ-модели. Кроме того, они очень любезны, хотя он и не понимает ни обращенных к нему фраз, ни почему они все-таки стоят за стойкой портье, вместо того чтобы ходить по подиуму.

В просторном черно-белом вестибюле несколько постояльцев на редкость измученного вида, унылые моргансы в темных очках и безупречных деловых костюмах, повесив головы, думают о своих непостижимых делах. Изысканная музыка где-то в глубине. Не похоже, что они в придорожной гостинице по пути из аэропорта, не похоже даже, что они в Дублине, кажется, будто они оказались в самом центре Нью-Йорка. Сразу видно, что экономическая ситуация в Ирландии заметно улучшилась, думает Риба, удивляясь тому, что вестибюль дублинского «Моргана» практически ничем не отличается от того, что он видел на Мэдисон-авеню.

Слышится «Walk on the Wild Side» [37]в аранжировке Хавьера де Галлоя. Всякий раз, когда Риба слышит эту песню – в особенности когда певец произносит по слогам «New York City», – ему кажется, будто именно под эту музыку он должен совершить свой «английский прыжок», свое стерн-тиментальное путешествие, свою одиссею в поисках извечного энтузиазма.

Сейчас он не испытывает недостатка в энтузиазме, хотя при взгляде на закрытый «Джон Кокс Уайлд-бар» на мгновение погружается в уныние, и в голове у него всплывают картины тяжелой жизни алкоголика, которую он вел долгие годы, чтобы иметь возможность развивать свое независимое издательство и набираться опыта, пригодившегося в создании каталога, далекого от догматичности и косности людей его поколения.