Энрике Вила-Матас - Дублинеска

Ему необходимо представлять себе выпивку чем-то омерзительным, к чему нет и не может быть возврата, в противном случае его здоровью будет нанесен серьезный урон. И все же он напоминает себе, что вынужден был пить, чтобы развивать издательство, и что именно за это он заплатил своим здоровьем. Как бы то ни было, ему не в чем раскаиваться. Другое дело, что и к былому возврата нет. Он чуть не умер, но потом к нему пришел покой, и сейчас ему хочется верить, что ему удалось вернуться к жизни, забытой из-за этилового помешательства. Выйдя из больницы новым человеком, он с изумлением начал прислушиваться к тому, что говорят люди о его издательской работе. Вначале он притворялся, будто заслуги принадлежат не ему, а кому-то другому, его двойнику, а он лишь неожиданно унаследовал его лавры. Но постепенно поверил в собственный фарс. И лишь когда до него заново дошло, что это он сам основал издательство, едва не стоившее ему жизни, он ощутил себя конченым человеком, унылым стариком, затосковал и едва не захлебнулся в пучине меланхолии в мире, где, как ему кажется, уже не будет издателей, так же сильно влюбленных в литературу, как был влюблен он сам. С каждым днем ему все больше кажется, что все эти страсти остались в прошлом и недалек тот день, когда люди забудут, что они когда-то существовали. Знакомый ему мир близится к концу, и он как никто знает, что лучшие из опубликованных им романов говорили именно об этом – о мирах, которые никогда не вернутся, о светопреставлении, правда, в большинстве случаев все это были проекции экзистенциальной тревоги авторов, сегодня способные вызвать только улыбку, потому что, несмотря на бесчисленные трагические финалы, мир по-прежнему следует своим курсом. И если трагедия упадка печатной эпохи (блестящей эпохи человеческого разума) не сотрется мгновенно из памяти современников, рано или поздно она тоже начнет вызывать улыбку. Так что ему кажется, как минимум, разумным отступить на полшага от этой – такой недолговечной – драмы.

Гостиница «Морган» сильно теряет в изысканности, когда, поплутав по коридорам и побродив по долгим лестницам, не обнаруживаешь ни малейшей логики в нумерации этажей и комнат. Внутри царит феноменальный бардак. К тому же по коридорам снуют спешно что-то доделывающие строители, как будто гостиница еще недостоена. Со всех сторон доносится напористый грохот молотков. Хаос, известный источник всякого творчества, достигает тут космических масштабов и напоминает некоторые сцены из американских фильмов времен великой нью-йоркской экономической эйфории, когда строился некий новый мир и повсюду царило воодушевление.

Покуда Риба волочет чемодан к себе в номер – из-за недоступной пониманию нумерации он уже несколько раз заблудился по дороге, – он думает, что нимало не удивится, если среди всей этой толпы рабочих ему вдруг встретится Харпо Маркс [38]в виде работяги с молотком, ищущего, куда бы забить какой-нибудь гвоздик. Он не сумел бы объяснить почему, но это еще не вполне достроенное место кажется ему идельными декорациями, чтобы наткнуться здесь на Харпо Маркса. Должно быть, дело во всеобщей сумятице, это она навела его на такую мысль.

В комнате рядом с телефоном лежит карточка, приглашающая заглянуть в «Джон Кокс Уайлд бар». Открывают его в шесть, то есть через два часа. Риба испытывает легкое облегчение. В номере приятно пахнет, и сам он выглядит так, словно здесь только что прибрали и все разложили по местам. На прикроватной тумбочке лежит одинокая конфетка – довольно нелепое приветствие от гостиницы. Нравятся ли деловым людям эти шоколадные штучки? Вид из окна довольно уныл, но Риба в восторге от серого воздуха, от поднимающегося из труб дыма и от бурого кирпича, из которого сложены дома напротив. В этом пейзаже нет ничего средиземноморского, и это его завораживает, наконец-то он по-настоящему ощутил себя в краях чужедальних, он мечтал об этом столько недель. Ему хорошо, как никогда. Именно этого он добивался – оказаться «по ту сторону». И вот он попал в местность, где все ему чуждо, все – по крайней мере, ему так кажется, – дышит тайной. Он замечает, что удовольствие от новизны вот-вот заставит его взглянуть на мир с энтузиазмом. Такие страны, как эта, раздвигают горизонты нашего сознания, тут мы можем заново изобрести самих себя.

Его не покидает ощущение, что все здесь для него совершенно ново: земля, по которой он ступает, воздух, который он вдыхает, даже собственная походка кажется ему незнакомой. Если бы люди умели вдруг увидеть мир по-новому, думает он, если бы они понимали, что все вокруг может внезапно измениться до неузнаваемости, никто бы не тратил время даже просто на мысли о смерти.

Он благодарит самого себя за то, что приехал на чужбину. Потом обнаруживает, что над кроватью висит фотография Дублина 1901 года. На ней изображен конный экипаж, и он начинает думать о карете, в которую Блум забрался в одиннадцать утра 16 июня 1904 года. Внимательно разглядывает фотографию, словно пытаясь уловить атмосферу этой еще не асфальтированной улицы, по которой ходила черная конка, и ему начинает казаться, что в ту пору город должен был выглядеть довольно зловеще. И в то же время это был еще новый, зарождающийся город. Странно, что у фотографии такой в буквальном смысле заупокойный вид. Должно быть, думает Риба, в те дни весь Дублин представлял из себя гигантские похороны. Похороны похорон. Не хватает только старухи в окне одного из унылых домов на снимке, вроде той, что в шестом эпизоде «Улисса» глазеет из-за спущенных штор и навевает Блуму мысли о том, как любят старухи обряжать умерших: «Никогда не знаешь, кто тебя мертвого трогать будет».

Он отводит взгляд от снимка на стене, но продолжает вызывать в памяти начало шестой главы: «Мартин Каннингем, первый, просунул оцилиндренную голову внутрь скрипучей кареты и, ловко войдя, уселся. За ним шагнул мистер Пауэр, пригибаясь из-за своего роста».

Переполняемый противоречивыми чувствами, он решает разорвать мыслесплетенные сети, выбросить из головы терзающего его Спайдера и спуститься в вестибюль. Ему пойдет на пользу, если он отправится сейчас открывать для себя Дублин – он и его друзья, его собственные Мартин Каннингэм и мистер Пауэр.

Он совсем было вышел из номера, как вдруг замечает у окна, у длинной шторы, красный чемодан. Застывает как громом пораженный. Что здесь делает чужой багаж? Он отказывается верить своим глазам. Вспоминает, как Селия, рассердившись на него, выставляла «тревожный чемоданчик» на лестничную клетку. Ему не нравится, когда с ним происходят события, которые куда уместнее выглядели бы в романе. Он не хочет, чтобы его «сочиняли». Может быть, Селия решила устроить ему сюрприз, и это ее вещи? Нет, точно нет. Раз она сказала, что останется в Барселоне, значит, там и осталась. С другой стороны, он никогда в жизни не видел такого чемодана у них дома. Он берется за ручку с таким видом, словно чемодан смердит, и не раздумывая выставляет его в коридор. Чужой чемодан, фу, гадость.