Пьеро Дельи Антони - Блок 11

Тут в разговор вмешался Элиас.

– А вот у меня нет никаких сомнений, – сказал он дрожащим голосом. – Я рассказал вам, что произошло с нами – со мной и с Мириам. Возможно, мой рассказ вам был неинтересен. Теперь давайте поговорим о лагере. Про то, что происходит в лагере, вы все прекрасно знаете. И вам прекрасно известно, что Моше ежедневно якшается с нацистами. Он не испытывает к ним ненависти – он проворачивает с ними какие-то делишки, заключает сделки. Вполне возможно, что объектом этих сделок являемся и мы. Я не знаю, каким образом он умудряется уносить из «Канады» всякую всячину – часы, драгоценности, граппу, [60]сигары… Он покупает себе столько хлеба и похлебки, сколько захочет. Он покупает даже маргарин! Я не удивлюсь, если эсэсовцы иногда позволяли ему заходить и в блок 29. Тебе нравятся польки, да, Моше?… Такой человек, как он, способен на все, и вы об этом знаете. Я ему не доверяю.

Моше покачал головой.

– Да, я проворачиваю кое-какие дела с немцами, это верно, – сказал он, глядя поочередно прямо в глаза каждому из смотрящих на него заключенных. – В Варшаве я был агентом по продаже недвижимости и поэтому привык общаться с самыми разными людьми. В моем ремесле мне пришлось научиться разбираться в людях: быстро улавливать, какого типа эти люди, чего они хотят, что им нравится и что не нравится. Иногда они и сами этого не знали, и мне надлежало уметь им подсказывать. Я обладал способностью представить все так, как будто я предлагаю им как раз то, чего они и сами хотели. Поэтому мне удавалось заключать очень выгодные сделки. И в этом нет ничего странного.

Моше медленно обошел вокруг стола.

– Немцы хорошо умеют воевать, а вот с коммерцией они справляются похуже, – продолжал он. – Коммерческими сделками умеют успешно заниматься такие, как я, и такие, как он, – Моше показал на Берковица. – Даже здесь, в концлагере, я ежедневно заключаю различные сделки. Однако этими своими действиями я пытаюсь достичь того же самого, чего пытаетесь достичь и все вы, – я пытаюсь остаться в живых.

Он дошел до того места, с которого начал обходить стол, и остановился.

– Что в этом плохого? Может, я должен не вступать с врагом вообще ни в какие контакты? Я должен предпочесть смерть, чтобы сохранить – как это называется? – свое достоинство?…

Никто ему ничего не ответил.

– Может, вы думаете, что если бы я не проворачивал никаких дел с нацистами – чтобы раздобыть хлеба, хорошей похлебки или сигарет, – то русские уже нагрянули бы сюда и нас бы освободили? Вы думаете, что если бы я не таскал различные ценные предметы из «Канады», то Берлин бы уже нал? И, по-вашему, я не был бы уже мертв?… Меня уже давно запихнули бы в газовую камеру, а затем сожгли бы труп в крематории. Ну и что с того, что местные эсэсовцы присвоили благодаря мне несколько золотых часов?…

Элиас, слушавший этот монолог с негодующим выражением лица, не выдержал и перебил Моше:

– …взятых у того, кого убили – не забывай об этом! Взятых у тех, кто ушел в мир иной! Взятых у женщин, которые выходили из вагонов на железнодорожной платформе концлагеря, не зная, что их здесь ждет!

– Да, и у них тоже, – кивнул Моше. – Тебя хоть раз отправляли на железнодорожную платформу концлагеря встречать новоприбывших, Элиас?… Нет. Ну что ж, я тебе сейчас расскажу, что там происходит. Такие, как мы, Häftlinge утешают там вновь прибывших, говорят, что с ними ничего плохого не произойдет. Женщин и детей отводят в одну сторону, мужчин – в другую… «Не переживайте, друзья, скоро вы будете вместе. После душа…»

– Ты… ты… – Элиас не мог подобрать подходящих слов.

– Я – чудовище? Может быть. Так поступал я и так поступали другие. И ты, Берковиц, тоже так поступал. Ты тоже бывал на той платформе и тоже говорил вновь прибывшим, что ничего плохого с ними не произойдет. Или я говорю неправду, Берковиц?

Берковиц ничего не ответил.

Моше снова повернулся к Элиасу.

– Знаешь, почему мы так поступали? Потому что предотвратить это невозможно. Все равно все происходило бы именно так, как хотят эсэсовцы, а нас, если бы мы отказались успокаивать новоприбывших…

– …вас избили бы палками.

– Или убили бы – убили бы одним сильным ударом по голове. А теперь скажи мне, раввин: я неправ? Что говорится по этому поводу в Талмуде? Или в него забыли включить соответствующий раздел?

Иржи, сидя в углу барака, начал медленно хлопать в ладоши.

– Браво! Брависсимо! Когда снова откроется Kabarett, Я тебя туда заангажирую.

«Розовый треугольник» развернулся и убрался за висевшую на веревках одежду. Моше через узенький просвет между предметами этой одежды увидел, что он, подойдя к сидевшей на одеяле Мириам, сел рядом. Затем он робко погладил Мириам по ее коротким волосам. Его руку она отталкивать не стала.

– Бедняжка… – сказал Иржи. – Ты, наверное, изрядно намучилась…

Алексей наблюдал за этой сценой с насмешливой улыбкой. Затем его взгляд переместился на тех, кто собрался вокруг стола. Пауля среди них не было: он стоял поодаль. Покосившись на блондинчика, Алексей заметил, что он о чем-то задумался.

– А если мы выберем ее? – сказал Алексей тихим голосом – таким тихим, чтобы его не услышал Пауль.

– Ты рехнулся! – покачал головой Моше.

– Вовсе нет… Мы все знаем, что шансы женщины выжить здесь, в лагере, – минимальные. Посмотрите на нее: она уже почти «мусульманка». Она продержится не больше пары недель. Поэтому…

– Замолчи, Алексей. Я не позволю тебе перевести стрелки на Мириам. Элиас, скажи ему и ты…

Элиас промолчал. Он начал нервно кусать себе губу, но ничего не сказал.

– Нам не следует вдаваться в сентиментальности, – с презрительным видом произнес Алексей. – Мы должны выбрать самого слабого. А она среди нас самая слабая.

– Да замолчи ты! – начал злиться Моше. – Если ты еще…

Он запнулся, увидев, что к ним приближается Мириам. Все замолчали. Женщина подошла к столу и оперлась о него ладонями. В свете лампочки стало еще более отчетливо видно, какими глубокими стали ее глазницы. Вслед за ней из темной части барака появился Иржи. Он остановился в нескольких шагах позади женщины.

– Вы разговаривали обо мне, – сказала Мириам.

– Мы… – смущенно пробормотал Элиас.

– Не нужно. Я поняла сама.

– Нет, не поняла! – Лицо Элиаса напряглось. – Это все Алексей. Он… В нем нет ничего человеческого.

– Почему ты так решил? – спросила Мириам. – Он ведь прав. Я здесь самая слабая. И будет справедливо, если к стенке поставят именно меня.

– Вы слышите? – оживился Алексей. – Она сама это говорит. Прекрасно. Нам уже больше не о чем спорить. Мы уже все вроде бы согласны…

Произнося эти слова, он демонстративно поглаживал рукоятку своего ножа.