Мартин Винклер - Женский хор

Они писали, склонившись над своими заданиями. Как маленькие послушные солдатики. В этот вечер они все заплатили всю сумму, без кривляния, без протестов и дискуссий.

Только это меня немного утешало, меня мучила адская боль: опухоль на запястье не спала, несмотря на лед и вино. Из лекарств я нашла только то, что он принимал, когда у него болела спина, – дурацкие гомеопатические средства… я должна была это предвидеть.

Как всегда, формулировка вопросов вызвала шквал вздохов Черт, это как раз то, что я не повторяла , улыбок Ах, я так и знала, ты увидишь, как быстро я справлюсь, нервных смешков, разговоров и шепота типа О, нет, если это так, то не стоит рассчитывать здесь на интересную позицию, я поеду куда придется, а Антуан туда ни за что не хочет. Да, я знаю, что у него масса возможностей в области общей медицины в Турмане и что у них больше нет врачей общего профиля в жалких захолустьях, но и речи не может быть о том, чтобы я занимался этим каторжным трудом, я хочу жить! Как ты собираешься растить детей в деревне, где, кроме должности в школьной хлебопекарне, никакой работы нет? Я не стану запихивать своих сорванцов в школьные автобусы с водителями – хроническими алкоголиками. Мой дядя, который живет в городе, говорил мне, что и техническое обслуживание этих автобусов ужасное…

– Хорошо. Знаете ли вы, что если вы будете вот так болтать на конкурсных экзаменах, то получите ноль баллов и вам нужно будет снова прийти на следующий год?

И тогда все до одной начали скрести по бумаге.

Я сказала «все до одной» потому, что в этой группе был только один мальчик, и мне было очень интересно, что он тут забыл. Похоже, он пришел с подругой, которой приходилось тянуть его за яички, чтобы он внес исправления, – я слышала слово работа-работа-работа: «Если осилил четыре главы за вечер, как планировалось, и сможешь их рассказать так, что от зубов отскакивает, если разбудить тебя среди ночи, тогда нам все нипочем».

Я знала, как это бывает. Сама этим занималась. Когда готовилась к конкурсным экзаменам. Только…

Я была с Пьеро. Он был красивый. Хороший. Он не занимался медициной. Он ничем не занимался. Он просто был рядом, лежал на кровати, с журналом или пультом от телевизора на животе. Спокойный. Дзен. Всегда готовый, никогда не торопившийся – он ждал. Когда я не выдержу. Я говорила ему: мне хочется. Он закладывал страницу или нажимал на паузу, говорил: «Тебе нужно работать» – и переворачивал страницу или нажимал на «Play». А я говорила себе: он мне помогает. Он меня любит. Он хороший. И продолжала вкалывать. А через пять минут снова думала: он хороший. И смотрела на него. И чувствовала, как это поднимается во мне. В бедрах, груди, шее. Я внушала себе: нет, нужно работать. Я погружалась в гематологию, физиотерапию, эмбриологию, на странице я видела зародышевую клетку, сидящую среди ресничек трубы, неподвижную, мудрую, спокойную, дзен… и я говорила себе: черт побери, если бы я была сперматозоидом, тебе бы от меня досталось, – и я поднимала учебник, чтобы не видеть Пьеро, но, даже держа книгу перед собой, видела, как клетка превращается в красивого парня, мускулистого блондина в футболке и спортивных штанах. Я видела пару его ботинок, не зашнурованных, которые он снимал одним движением лодыжки, когда вытягивал на кровати свои красивые ноги в белых носках, всегда безупречно чистых, даже если он только что пробежал десять километров. Итак, это все во мне поднималось, и я думала: «Черт побери, будь я парнем, я бы тебя уже трахнула, трахнула, трахнула».

А когда мне хотелось еще больше, я говорила: я хочу тебя обнять. Пьеро отрывал нос от того, чем в данный момент занимался, и говорил: «Тебе нужно работать». И я говорила: «Просто обнять». Он не шевелился, говорил: «Ты знаешь, как это начинается, и знаешь, чем это заканчивается. Ты знаешь, что на это уйдет время, а ты терять время не любишь». А я говорила: «Это сейчас я из-за тебя теряю время, мне хочется тебя обнять». А он: «А мне не хочется двигаться». Я, разгоряченная дура, вставала, подходила к нему, наклонялась и прикасалась губами к его губам, а он отвечал на мой поцелуй и бормотал: «Иди работай», краешком губ утыкаясь в мою шею или в ухо, и я таяла настолько, что больше не могла, брала его руку и клала ее между ног и…

Не надо о нем думать. Он мне совсем не подходил. Мы бы все равно расстались. Почему я вдруг о нем сегодня вспомнила?

У меня болело запястье.

Через три недели я вышвырнула его вон. И в тот же момент об этом пожалела. У меня заболел живот, когда я поняла, что больше никогда не почувствую прикосновения его губ, его рук, его такого твердого члена, но это не могло длиться долго. Я знала, чего хотела. Я хотела быть хирургом. Я стала хирургом. Я выбрала работу, которую хотела. Продолжи я с ним встречаться, я бы этого сделать не смогла.

Время от времени я спрашиваю себя – где он? кем стал? Но сразу же останавливаюсь. С ним было хорошо, но далеко бы наши отношения не зашли. Я пахала, чтобы оказаться на том месте, на котором оказалась. Он хорошо трахался, но ничего не делал. Он должен был уйти.

А они, девчонки, все писали. По крайней мере, те, что здесь сидели, не собирались тратить время на то, чтобы идти с парнем в кино, а потом трахаться с ним и тем самым испортить себе жизнь.

Запястье болело.

Я посмотрела на часы. Прошло всего полчаса с тех пор, как они начали писать. Я уже увидела, что две из них закончили работать и стали набирать эсэмэс подруге или другу. Им не хотелось пахать. Им никогда этого не хотелось. Они ждали, когда закончится время, чтобы внести исправления. У них или у их родителей были деньги. Мне же их так не хватает, что приходится брать деньги с них, я не стану к ним приставать: они платят и получат правильные ответы с неофициальной копии. Только вот если они думают, что этого будет достаточно, они ошибаются. Они не понимают, что сдать конкурсные экзамены – это не просто написать ответы той, которая его без труда прошла. Что дело не в том, чтобы заучить их наизусть. Да и вопросов немало. Они не понимают, что недостаточно написать: растворить тромб в течение получаса после инфаркта. Нужно составить в голове полную картину: как этот пациент здесь оказался? что курил? что жрал? что пил для того, чтобы его коронарные артерии стали похожи на пастуший посох – тоненькую штуковину с толстым валиком на конце? во что он превратится потом, если лечение не поможет? Пластика, отведение, наблюдение, мне очень жаль, друг мой, мы больше ничего сделать не можем, все кончено? Если он засорился здесь, он, скорее всего, засорится и в другом месте – я больше не могу бегать за молодыми девочками, у меня больше не встает член, сонные артерии, как только она начала целовать меня в шею, при первой тахикардии (или если бы я сглупил и заказал голубые таблетки по Интернету), ну же! Я сжег половину коры своего головного мозга – и стал немного чокнутым…