Джесс Уолтер - Великолепные руины

– Ричарде, я ее не трону.

По-моему, он мне поверил, потому что вид у него стал совсем расстроенный.

– Господи! Тогда давай я с ней пойду.

Я похлопал его по плечу, схватил винтовку и припустил вдогонку за девушкой. Она шла довольно быстро. Когда я поравнялся с ней, девушка остановилась на обочине. Сейчас, вблизи, она казалась старше, ей было года двадцать три. Девушка смотрела на меня испуганно. Я решил ее успокоить и пустил в ход свое знание языков:

– Scuzi bella. Fare una passeggiatta, per favore?

Девушка улыбнулась:

– Хорошо, проводите. – Она сбавила шаг и взяла меня под руку. – Но только если перестанете подтираться итальянским.

Ага. Это любовь!

Мария, ее сестра Нина и трое братьев выросли здесь, в поселке. Отец умер в начале войны, а братьев – шестнадцати, пятнадцати и двенадцати лет – призвали на службу. Самого младшего утащили из дома рыть окопы сначала для итальянцев, а потом и для немцев. Мария надеялась, что хоть один из братьев уцелел и находится сейчас на севере, за линией фронта. Хотя надеяться, в общем, было почти не на что. Девушка коротко рассказала, как ее деревню, точно губку, досуха выжал Муссолини. А потом пришел черед партизан. А потом отступавших немцев. В конце концов во всей округе не осталось ни одного мужчины в возрасте от восьми до пятидесяти пяти. Поселок разбомбили, обстреляли и обобрали. Мария ходила в школу при монастыре. Там она выучила английский и, когда пришли американцы, устроилась к ним медсестрой в полевой госпиталь. Иногда она работала неделями подряд, но всегда возвращалась в деревню проведать мать и сестру.

– А ты после войны замуж собираешься? У тебя есть парень? – спросил я.

– Был, только вряд ли он жив. Нет, когда война окончится, я вернусь сюда и буду ухаживать за мамой. У нее ведь теперь ни сыновей, ни мужа. Может, потом, когда ее не станет, попрошу какого-нибудь американца отвезти меня в Нью-Йорк. Буду жить в Эмпайр-стейт-билдинг, покупать мороженое каждый вечер, обжираться в дорогих ресторанах и стану ужасно толстой.

– Хочешь, я тебя в Висконсин отвезу? И толстей там на здоровье.

– А, так ты из Висконсина, – сказала она. – Молочные реки, сырные берега? – Мария махнула рукой, как будто Висконсин лежал совсем близко, буквально за вон той рощей. – Коровы, фермы, Мэдисон, луна над рекой, Беджерс-колледж. Зимой очень холодно, зато летом повсюду разгуливают красивые девчонки с косичками и красными щеками.

Она так про любой штат могла рассказать: каждый американец, лежавший в госпитале, с удовольствием рассказывал ей о своей родине. Многие – перед смертью.

– А в Айдахо огромные озера, высоченные горы и бескрайние леса, а еще там на каждой ферме красивые девчонки с косичками и красными щеками.

– Мне вот пока ни одной девчонки не попалось.

– Ничего, после войны найдешь.

Я сообщил, что после войны хочу написать книгу.

Она подняла голову:

– Какую книгу?

– Роман. Обо всем об этом. Может, даже смешной.

Мария насупилась и сказала, что писать книгу – дело серьезное. Какие уж тут шутки?

– Ты не поняла. Я не буду над вами смеяться. Смешной не в этом смысле.

Она спросила, в каком же тогда, а я не знал, что ей ответить. Из мрака выступили очертания ее деревни, сидевшей на холме, точно кепка на затылке.

– Бывает, что смешно и грустно одновременно. Вот я такой роман напишу.

Мария с любопытством посмотрела на меня, и в этот момент из кустов вылетела то ли птица, то ли летучая мышь и мы вздрогнули. Я обнял Марию за плечи. Не знаю, как это вышло, но вдруг оказалось, что я лежу навзничь в кювете под лимонными деревьями, она лежит сверху, а над нами, точно гири, угрожающе раскачиваются незрелые фрукты. Я целовал ее губы, шею и щеки, а она быстро расстегнула мне штаны и заработала ладошками. Словно специальную армейскую брошюру про то, как это делается, читала. У нее и правда здорово получалось, гораздо лучше, чем у меня самого. Очень скоро я запыхтел, и она прижалась ко мне теснее. Я вдыхал аромат земли, лимонов, ее волос; потом мир куда-то исчез, а Мария чуть отстранилась, чтобы я не запачкал ее платья. Так доярки направляют струю молока. И на все про все ушла минута, Марии даже узел на затылке распускать не пришлось.

– Ну вот и все, – сказала она.

И до сего дня ничего романтичнее, грустнее и ужаснее я не слыхал. «Ну вот и все».

Я заплакал.

– Что случилось? – спросила она.

– У меня ноги болят.

Ничего умнее я не придумал. Понятное дело, ревел я не из-за ног. И даже не от благодарности к Марии и вообще к миру за то, что жив остался. Я плакал, потому что мне стало совершенно ясно: Марии не раз приходилось помогать хамью вроде меня, потому-то она и действовала своими ручками так ловко и нежно.

Я плакал, потому что за этой отточенной техникой, конечно, стояла настоящая трагедия. Мария научилась этому трюку после встречи с другими солдатами, которые швыряли ее на землю, и быстрые руки не могли защитить ее от беды.

«Ну вот и все».

– Прости меня, Мария! – плакал я.

И плакал на ее груди я тоже не единственный. Она точно знала, что делать. Мария расстегнула верхние пуговки платья и прижала мою голову к высокой груди.

– Тихо, тихо, Висконсин, не плачь! Тихо, тихо! – говорила она.

Кожа у нее была такая мягкая и сладкая, такая мокрая от моих слез, что я заплакал еще горше.

– Тихо, тихо, Висконсин.

Я зарылся лицом между ее грудей и как будто попал домой, в Висконсин. И до сего дня мне не доводи лось побывать в месте прекраснее, чем та долина между двух холмов. В конце концовя успокоился и взял себя в руки. Через пять минут я отдал ей все свои деньги и сигареты, и поклялся в вечной любви, и пообещал вернуться. А потом заковылял обратно к своему посту. И уверял моего друга Ричардса, которого вскоре не стало, что я просто проводил девчонку до деревни.

Жизнь наша сложна и хрупка. Но другой нам не дано. В ту ночь я забрался в спальный мешок совершенно опустошенным, пустой выпотрошенной раковиной.

Прошли годы, а я все та же выпотрошенная раковина, все так же снова и снова переживаю день, когда окончилась моя война. Тот день, когда я впервые осознал, как осознают наверняка все чудесно спасшиеся, что выжить и жить – это не одно и то же.

Ну вот и все.

Через год я уехал из дома Ричардса, оставив его сыну «люгер», и остановился в городском баре, чтобы выпить миллионную по счету рюмку с того самого дня. Официантка спросила, зачем я приехал в Сидар-Фоллз, а я ответил: «Сынишку навестить». Она начала расспрашивать меня о сыне, о прекрасном мальчике, у которого был только один недостаток: его не существовало. Я сказал официантке, что он отличный парень и что я ему сувенир с войны привез. Она спросила, какой сувенир. Это, наверное, что-то очень важное? Носки, ответил я.