Линдси Фэй - Тайна семи

Не так уж сильно она и болела, моя обожженная рука.

Придя вечером домой, я увидел миссис Боэм. Она сидела за кухонным столом, на нем тарелка сахарного печенья; сидела, попивала джин из маленького стаканчика и листала журнал с картинками женской моды и разными скандальными новостями. Волосы расчесаны небрежно, но пробор ровно посередине, кожа казалась еще тоньше и прозрачней, чем обычно. Неужели заболела?.. Она подняла глаза, хотела что-то сказать, но при виде меня слова так и замерли на губах. Последнее время я, пожалуй, слишком уж часто произвожу на людей такое впечатление.

Равно бессловесный, я нашел в буфете пузырек с настойкой опия, плеснул несколько капель на чистую тряпочку, приложил к ране и уселся за стол.

– Не знаю, не уверен, что смогу заниматься этим и дальше, – сказал я своей квартирной хозяйке.

Миссис Боэм продолжала смотреть на меня – изучающе и с нежностью. Так смотрит какой-нибудь ботаник на нераскрывшийся бутон, или девочка, подкармливающая бабочку в банке обрывками листьев. Затем подперла подбородок ладонью – уголки рта опустились, – другой рукой потянулась ко мне и бережно коснулась запястья.

– А кто-то другой сможет? – спросила она. Голос ее звучал хрипло.

– Не думаю, – признался я.

– Но ведь… это следует делать, верно?

– Да.

– Тогда вы должны продолжать. – Она не сводила бледно-голубых глаз с моего шрама. Того, что на лице. Того, главного. Впервые в жизни я был не против, что кто-то рассматривает этот шрам – так мягок, нежен и невесом был этот взгляд.

– Но продолжать… это трудно, просто ужасно.

– Да, так и есть, – кивнула она. – И именно поэтому я восхищаюсь вами, мистер Уайлд. Куда как проще остановиться.

Мой единственный здоровый глаз закрылся.

Я подумал, что Тому Гриффину (выяснилось, что имя бармена Том Гриффин) вряд ли удастся заснуть этой ночью, его первой ночью в Гробницах, и одному Богу ведомо, сколько еще ночей ему предстоит провести там же, прежде чем мне удастся его освободить. Если вообще удастся. Я подумал, как это ужасно быть бездомным – наверняка ты боишься уснуть, потому что руки у тебя занемели от холода, боишься ужасного ощущения, что ты навеки утонешь в темноте, – и больше всего на свете мне хотелось в этот момент отыскать Джонаса Адамса. Где бы он ни был. Найти его и Делию, обогреть и утешить обоих, чтобы мир уже не казался им таким безвозвратно холодным.

А потом я вдруг стал думать о пальцах миссис Боэм на моем запястье. О том, как бережно и любовно поглаживали они ошкуренную поверхность шрамов, словно раскатывали тесто из белой муки, стремясь убрать хотя бы малейшую неровность.

Как долго я просидел вот так, потрясенный происшествием с Шоном Малквином – уже покойным Шоном Малквином, как я узнал на выходе из Гробниц, – не знаю. Но ко времени, когда снова поднял глаза, ее уже не было в комнате, а свеча на столе догорела и превратилась в скрюченный огарок в лужице воска.

На следующий день, 18 февраля, Люси – чья настоящая фамилия так и оставалась для меня главной и неразрешимой загадкой – похоронили на кладбище для африканцев. Преподобный Браун проводил ее в последний путь со всеми положенными обрядами. Утро выдалось холодное, все кругом затягивала шелковая паутина морозной измороси. Помимо Джорджа Хиггинса и Джулиуса Карпентера, на церемонии присутствовали несколько прихожан Абиссинской церкви. Джулиус пропел некий чрезвычайно скорбный гимн, столь древний, что проследить за его происхождением было невозможно, тем более что на него затем накладывались бесчисленные другие песнопения, аккорды из которых были призваны утешить души скорбящих.

Так мне, во всяком случае, показалось.

Я сидел на стуле в кабинете Джорджа Мэтселла и испытывал муки совсем другого рода. Шеф смотрел на меня сверху вниз, скрестив руки на груди. Холодный и бесстрастный, точно вырубленный из того же серого камня, что и массивное здание Гробниц, где он был главным.

Он выслушал известие о смерти Малквина, а также мои соображения по поводу того, почему Тома Гриффина следует освободить как можно быстрее, без промедления и всяких там дальнейших церемоний. Пока что шеф мой понимал только одно: вне всякого сомнения, произошел грандиозный скандал; свидетельством тому служила моя физиономия, на одной половине лица красовался след от падения на булыжную мостовую, другая половина распухла и приобрела устрашающе багровый оттенок. Короче, прелестная картина. Так что вопрос о преднамеренном убийстве не стоял.

К счастью, у него имелось множество других причин говорить со мной резким, даже язвительным тоном.

– Итак, после того как я велел тебе сидеть тихо и помалкивать в тряпочку, ты не придумал ничего лучшего, как расследовать убийство Люси Адамс, и с этой целью заявился в салун, известный своими непристойными плясками и служащий местом свидания разного рода извращенцев? – спросил он.

Когда он излагал суть дела вот так, грозно шевеля бровями и грубо отчеканивая согласные, я действительно начинал чувствовать себя полным тупицей.

– Да кому какое дело до этих извращенцев? – не сдержался и устало возразил я.

– Моим избирателям есть дело. Изволь объяснить.

– Я искал Малквина и нашел его. Ну а остальное… сами знаете, что произошло.

– И зачем это тебе вдруг понадобился мистер Малквин?

Я тут же прикусил язык и стал соображать, мог ли Вал сказать Мэтселлу о трупе у него в спальне. Вряд ли, особенно если учесть, с каким трудом я его перепрятал. И через что довелось пройти Валентайну в попытке «опознания» этого самого тела.

– Думаю, мы имеем дело с преступным заговором, – осторожно ответил я. – Считаю, что Малквин отлавливал и задерживал подозреваемых в бегстве чернокожих, даже не удосужившись проверить, являются ли они на деле таковыми, а затем передавал их Варкеру и Коулзу. Да он сам практически признался мне в этом. Делия Райт и Джонас Адамс были похищены этими же типами, и мне кажется, здесь просматривается связь.

Мэтселл призадумался на секунду, а затем – слава богу, подумал я, сегодня меня точно не уволят – уселся в кресло перед широким письменным столом.

– Так ты считаешь, что один из моих полицейских тратил бо́льшую часть своего времени, продавая цветных на юг?